Магия чисел

История царя Омара-аль-Немана и двух его удивительных сыновей, Шаркана и Даул-Макана




Из сказок "Тысяча и одна ночь" по изданию Ж.-Ш.Мардрюса.(1903г. Петербург)


И Шахразада сказала царю Шахрияру:
— Рассказывали мне, о царь благословенный, что был в Багдаде царь, который назывался Омар-аль-Неман. Он был грозен в своём могуществе и подчинил себе всех возможных царей.
И был он так горяч, что никто не мог соперничать с ним в борьбе и в беге, и, когда он входил в ярость, из ноздрей его вылетало пламя. Он покорил себе все страны, и победоносные войска его проникали в самые отдалённые земли. Власть его простиралась на восток и на запад, и он рассылал гонцов своих до самых крайних пределов земли, чтобы оповещать повсюду о том, что происходило в его империи, и, возвращаясь назад, гонцы докладывали, что властители земли почтительно признают верховенство его. Он простирал над ними покров своего великодушия и заливал их волнами щедрости своей; он воцарил между ними мир и тихое согласие, ибо воистину велик он был и возвышен душою.
И отовсюду притекали к престолу его дары и приношения, а также постоянная дань из разных стран и со всех концов земли.
И был у царя Омара-аль-Немана сын по имени Шаркан.
И он превосходил храбростью своею самых храбрых героев и поражал их, выходя на бой, и бесподобно владел копьём, мечом и луком.
И отец любил его безмерно и назначил его преемником престола.
И достигнув двадцатилетнего возраста, он уже взял приступом немало крепостей, и покорил немало стран, и прославил имя своё по лицу всей земли. Но у царя Омара не было других детей кроме Шаркана.
И хотя он имел четыре законных жены; но только одна из них дала ему сына, а три другие остались бесплодными. Кроме жён царь Омар имел триста шестьдесят наложниц; и каждая из них была иного племени.
И все они жили в двенадцати зданиях - по числу месяцев года; и здания эти опоясывали собою дворец; и в каждом было по тридцати наложниц; и каждая в своём отдельном помещении.
И царь Омар проводил с каждою из них одну ночь в году и не видел её более до следующего года.
И так поступал он всегда в течение очень долгого времени,
недаром славился он своим мужественным характером.
И вот однажды, по произволению Повелителя всех тварей, одна из наложниц понесла; и весть эта дошла до царя, который радостно воскликнул:
— Да будет угодно Аллаху, чтобы все потомство моё состояло лишь из детей мужского пола! Потом он приказал занести в книгу летописей тот день, когда забеременела наложница его, и начал осыпать её милостями своими. Между тем, Шаркан... Но в этот момент своего повествования Шахразада увидела, что приближается утро, и отложила рассказ свой до следующего дня.
А когда наступила сорок пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СОРОК ПЯТАЯ

Между тем царский сын также узнал о беременности наложницы и сильно опечалился потому, что новорожденный мог сделаться его соперником в наследовании престола; и решил он в своей душе непременно погубить ребёнка наложницы в случае, если он окажется мальчиком. Вот такие мысли были у Шаркана! Что же касается самой наложницы, то это была молодая рабыня-гречанка по имени Сафия (прозрачная, чистая, как вода). Она была прислана в дар царю Омару греческим царём Кайссарии, вместе с множеством других роскошных подарков.
Из всех молодых рабынь дворца она была, несомненно, самая красивая лицом, самая красивая и самая тонкая в талии и самая пышная в бёдрах. При этом она была одарена редким умом, и в течение ночей, которые царь Омар проводил теперь с нею, она нашептывала ему нежнейшие и проникновенные слова, которые очаровывали его чувства и льстили его гордости.
И так продолжалось до тех пор, пока не истёк срок её беременности.
Тогда она села в кресло и отдалась родовым мукам, и стала горячо молиться Аллаху, и Аллах, без сомнения, услышал её.
А царь Омар, между тем, поручил евнуху немедленно доложить ему о рождении ребёнка, и о том, какого он будет пола, а Шаркан, со своей стороны, возложил такое же поручение на другого евнуха. Едва Сафия разрешилась от бремени и повивальные бабки приняли ребёнка, как они возвестили всем присутствующим:
— Это девочка!
И лицо её прекраснее луны!
Тогда евнух царя поспешил довести об этом до сведения своего господина; а евнух Шаркана - своего. Но едва только евнухи удалились, как Сафия сказала повивальным бабкам:
— О постойте! Я чувствую во внутренностях моих ещё что-то!
И снова охватили её родовые муки, и снова она стала кричать; и с помощью Аллаха она родила второго ребёнка, и это был мальчик, прекрасный, как полная луна, со лбом, блиставшим белизною, и с цветущими розовыми щёчками.
Тогда все присутствовавшие рабыни и прислужницы предались ликованию и наполнили дворец криками радости, так что остальные наложницы, поняв, в чём дело, готовы были зачахнуть от зависти.
Что же касается царя Омара, то едва он узнал новость, как возблагодарил Аллаха, и побежал в покои Сафии, и взял её голову в руки, и поцеловал её в лоб.
Затем он склонился над новорожденными и поцеловал их.
И царь назвал новорожденного Даул-Макан (свет этого места), а девочку - Нозату-Заман (очарование своего времени).
Затем царь избрал кормилиц и нянек для двух младенцев, а также рабынь и прислужниц; потом он приказал одарить всех живущих во дворце.
А когда жители Багдада узнали новость об этом двойном рождении, они разукрасили город свой и осветили его цветными огнями.
И в течение четырёх лет царь не пропускал ни одного дня без того, чтобы не узнавать о здоровье Сафии и её детей; при этом он послал Сафии бесчисленное множество разных драгоценных украшений, платьев, шёлковых тканей, золота, серебра и всевозможных чудесных вещей.

 Между тем Шаркан продолжал воевать и сражаться, брать города и прославлять своё имя в битвах, и не ведал он о том, что делалось дома, потому что узнал от евнуха только о рождении сестры своей.
И вот однажды, когда царь Омар восседал на своём престоле, в залу вошли придворные и, облобызав землю между рук его, сказали:
— О царь! Посланники от царя Афридония, властителя Рума и Константинии, просят разрешить им повергнуть к стопам твоим их почтительные чувства.
И царь принял их благосклонно, и посланники, облобызав землю перед ним, сказали:
— О великий и всеми чтимый царь! Мы посланы к тебе царём Афридонием, престол которого находится в Константинии. Он собирается пойти войною против тирана, царя Гардобия, властителя Кайссарии. Причина же этой войны состоит в следующем: глава одного из арабских племен нашёл во вновь завоеванной стране клад древних времен. Он заключал в себе несметные богатства, и между прочими сокровищами в нём нашлись три округленные и белые геммы величиною со страусовое яйцо.
А известно было, что геммы эти заключают в себе чудесные свойства и в том числе - способность предохранять от лихорадок и горячек. Особенно чувствительны к этим их свойствам были новорожденные.
И когда арабский начальник узнал об удивительных свойствах этих гемм, он решил немедленно послать их в дар царю Афридонию вместе с большею частью найденного им редкостного клада.

 Тогда снарядил он два корабля, из которых один должен был везти сокровища, а на другом должны были ехать люди, охраняющие их от нападения воров и неприятелей.
И корабли отплыли, держа путь в нашу сторону. Но в гавани неподалеку от нашей страны на них напали солдаты вассала нашего, царя Гардобия. Они овладели кораблями, перебили всех людей и отняли все сокровища и между ними три чудесные геммы. Когда это дошло до нашего царя, он немедленно выслал против Гардобия отряд своего войска; но он был уничтожен; а вслед за ним и второй отряд.
Тогда царь наш разгневался и поклялся, что встанет во главе всех войск своих и не вернётся, пока не разгромит все царство Гардобия и не сравняет с землею все его крепости.
И теперь, о великий султан, мы приехали, чтобы просить о твоей могущественной поддержке.
И царь наш вручил нам дары всевозможных видов, которые он просит тебя принять милостиво и благосклонно, как это подобает твоему великому сердцу!..

 Но в этот момент Шахразада увидела, что занимается свет утренней зари, и умолкла.
А когда наступила сорок шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ СОРОК ШЕСТАЯ

И царь Омар принял дары не без удовольствия и велел оказать посланным все подобающие им почести.
Затем он собрал своих визирей, и один из них, всеми уважаемый и любимый почтенный старец Дандан, сказал:
— Правда, о великий султан, что царь Афридоний христианин и не верит в закон Аллаха, и тот, против которого он просит нашей помощи, тоже неверный. Поэтому дела их не должны были бы интересовать правоверных! Однако я советую оказать поддержку Афридонию и послать ему войско, над которым ты поставил бы сына своего Шаркана. Помогая царю Афридонию победить его врага, ты извлечешь из этого несравненные выгоды, и все будут смотреть на тебя, как на истинного победителя.
И подвиг этот станет известен во всех странах, и слух о нём дойдёт до запада.
И тогда западные цари будут искать твоей дружбы и направят к тебе многочисленных посланцев с всевозможными подношениями и необыкновенными подарками.

 Выслушав визиря Дандана, султан Омар нашёл, что совет этот заслуживает всяческого одобрения, и сказал:
— Ты словно создан для того, чтобы быть вдохновением царей!
А потому тебя нужно поставить в авангарде, а Шаркан будет командовать только арьергардом.
Затем царь Омар призвал своего сына, рассказал, что говорили посланные и что предложил визирь Дандан, и приказал ему готовиться к отъезду.
И Шаркан, почтительно выслушав отца своего, избрал из солдат десять тысяч великолепных всадников, которых он щедро осыпал золотом и богатствами; и он сказал им:
— Теперь я вам даю три дня отдыха и свободы!
И десять тысяч всадников облобызали землю в знак послушания, и пошли отдохнуть, и снарядиться в дорогу.
А Шаркан пошёл в оружейную и выбрал себе прекрасное оружие с золотою насечкою и надписями по слоновой кости и черному дереву.
Затем он направился к дворцовым конюшням, где были собраны прекраснейшие лошади Аравии, и каждая имела свою родословную в висевшем на шее кожаном расшитом золотом мешочке.
И Шаркан взял себе караковую лошадь с лоснящеюся шерстью, с широкими копытами, с великолепным высоко приподнятым хвостом и тонкими, как у газели, ушами.

 И через три дня солдаты собрались в полном порядке за городом; и царь Омар также вышел, чтобы проститься с сыном своим Шарканом.
И он подарил ему при расставании семь сундуков, доверху наполненных деньгами, и приказал ему во всём советоваться с мудрым Данданом; и Шаркан обещал все исполнить.
Тогда царь обратился к визирю Дандану и поручил его вниманию сына своего Шаркана.
А визирь облобызал землю перед ним и ответил:
— Слушаю и повинуюсь! Затем Шаркан вскочил на свою лошадь и велел пройти мимо царя главным начальникам и всему своему десятитысячному войску.
Потом он поцеловал руку царю Омару, и все двинулись среди грохота военных барабанов и звуков флейт и рожков.
А над ними поднимались военные значки и развевались по ветру знамена.
А посланники царя Афридония служили проводниками.

 И так войска шли двадцать дней, останавливаясь по ночам для отдыха.
И пришли они в поросшую лесом долину, полную журчащей воды.
И Шаркан приказал разбить лагерь и объявил трёхдневный отдых.
И всадники спешились и разбили палатки, и визирь Дандан приказал поставить свою палатку в самой середине долины, и тут же рядом находились палатки посланных царя Афридония.
А Шаркан приказал страже своей оставить его одного и затем, бросив поводья, он пустил вольным шагом своего скакуна, желая самолично обследовать всю долину.
И так продолжал он объезжать долину, пока не истекла четверть ночи.
Тогда сон тяжело пал на веки его, но так как он имел привычку спать, не сходя с лошади, то он пустил свою лошадь шагом и заснул. Лошадь шла до самой полуночи, и вдруг остановилась посреди лесной глуши, и сильно ударила копытом. Шаркан проснулся и увидел себя в лесу, который был освещён лунным сиянием.
И прямо напротив него луна серебрила лесную прогалину; и так прекрасна была эта прогалина, что казалось, такие места могут быть только в раю.

И Шаркан услышал, как бы поблизости, дивно прекрасный голос и Смех.
И какой смех! Слыша его, смертный мог потерять голову от нежного сладострастия и желания испить его на смеющихся губах, а потом умереть.

 Тогда Шаркан соскочил с лошади и пошёл между деревьями, разыскивая, откуда шли голоса; и вышел на берег реки с весело бегущей и поющей водою. Шаркан осмотрелся и увидел, что на противоположном берегу поднимаются освещённые луною стены белого монастыря с высокой, смотрящей в небо башнею.

 И подножие этого монастыря купалось в свежих водах реки; а напротив расстилался луг, на котором сидели десять женщин, окружавших одиннадцатую.
И эти десять женщин, подобные лунам, одеты были в лёгкие, широкие и мягкие одежды. Что же касается женщины, которую окружали десять белых молодых рабынь, то она была как луна в самое полнолуние. Брови её были изогнуты прекрасными дугами, лоб подобен первому свету утра, веки обрамлены бархатистыми изогнутыми ресницами, а волосы на висках завивались очаровательными завитками; и вся она была само совершенство, как описывается в следующих стихах поэта:

Она идёт! Взгляни на эти щёчки,
На розы их! Я знаю всю их нежность,
И всю их свежесть дивную я знаю!
Взгляни, как мягко чёрный локон вьётся
Над белизною гордого чела!


 Её-то голос и слышал Шаркан.
И теперь, не переставая смеяться, она говорила по-арабски окружавшим её молодым рабыням:
— Ну-ка, кто из вас хочет побороться со мной? Пусть те, которые хотят, встанут!
Тогда одна из молодых девушек поднялась и попробовала бороться со своей госпожой, но была сейчас же опрокинута на землю; то же самое повторилось и с другою, и с третьей, и со всеми. Но тут из лесу внезапно появилась старуха, которая, обращаясь к юной победительнице, сказала:
— Неужели ты думаешь, что это торжество - повалить на землю бессильных молодых девушек? Если ты в самом деле умеешь бороться, потягайся со мною! Я стара, но могу ещё одолеть тебя!
Тогда молодая победительница, хотя и сильно разгневанная, сдержалась, улыбнулась и сказала старухе:
— О госпожа моя, ради Мессии, неужели ты в самом деле хочешь бороться со мной, или ты только пошутила?
И старуха отвечала:
— Я говорю серьёзно!... На этом моменте своего повествования Шахразада заметила, что уже близок рассвет, и скромно умолкла.
А когда наступила сорок седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СОРОК СЕДЬМАЯ

О царь благословенный, говорили мне, что старуха сказала:
— Я говорю серьезно!
Тогда прекрасная победительница вскочила и бросилась к старухе, которая при этом чуть не задохнулась от злобы, так что все волосы её поднялись на теле, как иглы ежа.
И старуха сказала:
— Клянусь Мессией! Мы будем бороться не иначе, как совершенно раздевшись!
И она скинула все свои платья и развязала шальвары, и обвязала только платок вокруг талии, представ во всём своём ужасном безобразии, похожая на змею с чёрными и белыми пятнами.
Затем она обернулась к молодой женщине и сказала:
— Чего ты ждёшь! Сделай то же, что и я.
Тогда молодая женщина стала снимать одну за другой свои одежды и, наконец, сбросила и свои шальвары из чистейшего шёлка.
И тогда открылись во всей прелести своей, словно выточенные из мрамора, бёдра её.
И обе женщины бросились друг на друга и сплелись руками.

 А Шаркан смотрел на безобразие старухи и на прелестную молодую женщину с её стройными членами.
И, подняв голову к небу, он стал молить Аллаха, чтобы Он даровал молодой женщине победу над старухой.
И вот молодая женщина, схватив левой рукой старуху за горло, правую свою руку продела между её ног и подняла её на воздух, и бросила к своим ногам на землю, и ноги старухи открыли все смешные и безобразные подробности её морщинистого тела.
И всю эту сцену освещала луна!
Тогда Шаркан начал так смеяться, что опрокинулся навзничь. Но он сейчас же поднялся и сказал себе: «Я вижу, что эта старуха - христианка так же, как и молодая победительница».
Затем он приблизился к месту борьбы и увидел, что молодая женщина набросила на обнажённую старуху покрывало из тонкого шёлку и помогала ей одеваться, говоря:
— О госпожа моя, прости, ибо я боролась с тобою по твоей собственной просьбе; и если ты упала, то потому, что выскользнула из моих рук, но, слава Аллаху, ты ведь ничего не повредила себе? Но старуха ничего не ответила и быстро скрылась в монастыре.

 И на лугу осталась только группа из десяти молодых девушек, окружавших свою юную госпожу.
И Шаркан сказал в душе своей:
«Мне было предначертано заснуть на лошади и проснуться в этих местах, и это послужит к благу моему.
Ибо я надеюсь, что эта соблазнительная молодая женщина, со столь совершенными мускулами, и её столь же обольстительные подруги не откажутся удовлетворить огонь желания моего!» И он вскочил на лошадь и пустил её вскачь по направлению к лугу, и лошадь помчалась, как стрела, пущенная из лука мощной рукой. Увидев это, молодая женщина вскочила, подбежала к берегу реки и одним ловким прыжком перескочила её.
И стоя на другом берегу, она закричала своим высоким голосом:
— Кто ты такой, что не боишься заносить на нас саблю свою, как настоящий солдат между солдатами! Откуда ты и куда едешь? И будь правдив в словах своих, ибо ты находишься в таком месте, откуда тебе трудно будет выбраться целым и невредимым. Стоит мне крикнуть, и сейчас же прибегут четыре тысячи христианских воинов! Скажи, чего ты хочешь, а если ты заблудился в лесу, мы укажем тебе дорогу. Говори!

 В ответ Шаркан сказал:
— Я чужестранец и мусульманин.
И я разыскиваю себе какое-нибудь молодое тело, которое могло бы утолить огонь моего желания в эту ночь!
А тут я вижу десять молодых рабынь, которые пришлись бы мне весьма по вкусу и которых я бы мог вполне удовлетворить со своей стороны!
Тогда молодая женщина сказала:
— Дерзкий солдат! Знай, что эта добыча, о которой ты говоришь, совсем не для тебя!
И я должна была бы кликнуть воинов и велеть им схватить тебя! Но я сочувствую судьбе чужестранцев, особенно если они так молоды и привлекательны, как ты. Ты говоришь о добыче для твоих желаний... хорошо! Я согласна, но с тем условием, что ты выйдешь на борьбу со мной. Если тебе удастся побороть меня, то и я, и все эти молодые девушки будут твоими. Но если ты окажешься побеждённым, то ты сделаешься моим рабом!
А Шаркан подумал про себя: «Неужели она не понимает, насколько я силён и сколь неравною будет борьба её со мной?» Затем он сказал:
— Я обещаю, что не прикоснусь к своему оружию и буду бороться тем способом, какой ты сама назначишь. Если я окажусь побеждённым, то у меня достаточно денег, чтобы уплатить мой выкуп; но если я поборю тебя, я овладею тобой.
Тогда молодая девушка разбежалась и перескочила через реку на берег, где находилась лужайка.
И, заливаясь смехом, она сказала Шаркану:
— Уезжай лучше!
Ибо утро уже близко, и скоро сюда придут воины и схватят тебя.
А разве сможешь ты им противиться, если каждая из рабынь моих могла бы побороть тебя? С этими словами, молодая женщина хотела удалиться к монастырю, не вступая в борьбу.

 Тогда изумлённый Шаркан решился остановить молодую женщину и сказал ей:
— О госпожа моя, откажись, если хочешь, от борьбы со мной, но ради Аллаха не оставляй меня здесь одного, ибо я чужестранец и человек с сердцем!
Тогда она улыбнулась и сказала:
— Чего же ты хочешь, чужестранец? Говори, и желание твоё будет исполнено!
И он ответил:
— Могу ли я удалиться отсюда, не изведав твоего гостеприимства?! Посмотри, я стал рабом среди рабов твоих! Она ответила, подкрепляя слова свои улыбкой:
— Ты прав, о чужестранец, одно только черствое сердце может отказать в гостеприимстве!
И потому я уделю тебе место в голове и глазах моих! С этой минуты ты гость мой!
Тогда Шаркан преисполнился радости и поехал рядом с молодой женщиной.
И они прибыли к подъёмному мосту, который был перекинут через реку как раз против главных дверей монастыря. Тут Шаркан сказал молодой женщине:
— О царица красоты, не согласишься ли ты, не входя в монастырь, поехать со мною в город мой Багдад? Тогда ты узнаешь, кто я! На эти слова красавица ответила:
— Так значит, ты хочешь меня похитить и отвезти к этому ужасному царю Омару, у которого есть триста шестьдесят наложниц по числу дней года!
И в течение одной ночи в году я буду удовлетворять желания его, чтобы оказаться затем брошенной! Эти нравы подходят только для мусульман! Если бы ты был сам Шаркан, сын царя Омара, войска которого находятся на нашей земле, то и тогда я не стала бы слушать тебя! О если бы я только могла, я пошла бы в лагерь их, чтобы собственной рукой убить Шаркана, ибо он наш враг.
А теперь пойдём со мной, о чужестранец! На этом месте своего повествования Шахразада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сорок восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СОРОК ВОСЬМАЯ

Говорили мне, о царь веков, что молодая женщина сказала Шаркану, не догадываясь о том, кто он был:
— Пойдём со мной, о чужестранец!
И узнав о той вражде, какую молодая женщина питала к нему, Шаркан был чрезвычайно уязвлен.
А она медленно пошла через подъемный мост, направляясь к монастырю.
А Шаркан шёл за нею и смотрел на её роскошные бёдра, опускающиеся и поднимающиеся, как волны в море.
И он вспомнил следующие строфы поэта:

 
Взгляни на стройность бёдер серебристых,
И засияет полная луна
Перед восторга полными очами.


 И они подошли к большим входным воротам и, войдя, направились по длинной галерее, состоявшей из десяти арок, поддерживаемых алебастровыми колоннами.
И посреди каждой арки висела лампа из горного хрусталя, сверкавшая, как солнце. Тут вышли навстречу им молодые прислужницы, на лбу которых были шёлковые повязки, усыпанные драгоценными камнями.
И они повели молодых людей в главную залу монастыря.
И Шаркан увидел, что на дверях и стенах были большие занавесы, украшенные наверху золотыми коронами; а пол состоял из мозаики разноцветного мрамора; и посреди залы бил фонтан с двадцатью четырьмя золотыми пастями, из которых лилась вода, журча, как музыка. В глубине залы была обтянутая шёлком кровать, какие бывают только в царских дворцах.
И молодая женщина сказала Шаркану:
— Ложись, господин мой, а рабыни мои услужат тебе.
И когда Шаркан взобрался на кровать, молодая женщина вышла из залы.
И так как она не возвращалась, Шаркан спросил девушек, куда она пошла, и они ответили:
— Она пошла спать, а мы останемся здесь, чтобы исполнять твои приказания.

 И Шаркан не знал, что и думать.
Тогда молодые девушки принесли ему на больших блюдах драгоценной работы разные превосходные яства всех возможных сортов; и он стал есть, пока не насытился.
Затем ему принесли золотой кувшин с прекрасным вином, и, выпив его, он заснул и проснулся только утром.
И он увидел, что в залу вошли двадцать молодых девушек подобных луне. Они окружали свою госпожу, одетую в пышные царственные одежды. Талия её казалась ещё тоньше, а бёдра ещё роскошнее под охватывавшим их поясом с драгоценными камнями.
И вся она была похожа на цветок из прозрачного хрусталя с нежно покачивающимся серебряным стебельком посредине. Груди её выступали ещё заметнее и казались ещё роскошнее.
И, окружённая справа и слева молодыми девушками, которые поддерживали концы её платья, она шла, слегка покачиваясь и разливая вокруг себя необычайное очарование. Как только Шаркан увидел её, разум его затмился от волнения чувств, и он позабыл своих солдат и советы своего отца. Очарованный её прелестями, он поднялся и проговорил следующие стихи:

  На пышных бёдрах мерно колыхаясь,
Она идёт; стройны и гибки члены,
Как персик грудь с отливом золотистым...
Красавица, сокровища твои
Я вижу ясно зоркими глазами,
Что проникают через все преграды!


 Тогда молодая женщина подошла к нему и посмотрела на него долгим взглядом.
Затем она вдруг сказала ему:
— Ты Шаркан! Я больше не сомневаюсь в этом. Спокойно ли ты провёл эту ночь? И не притворяйся; ибо притворство и ложь не подобают величайшему из царей.
И Шаркан понял, что отрекаться бесполезно, и ответил ей:
— О прелестная! Да, я Шаркан ибн-Омар. Я тот, которого заставила страдать судьба, бросив во власть твою! Сделай же со мною всё, что хочешь, о незнакомка с чёрными глазами!
Тогда незнакомка задумалась и, посмотрев на Шаркана, сказала:
— Разве ты забыл, что ты гость мой? Отбрось же всякие опасения, ибо отныне ты находишься под покровом моим. Сказав это, она села подле него и с милой улыбкой принялась болтать.
И появились служанки, которые несли на головах большие подносы, уставленные всевозможными блюдами, тогда как другие служанки несли графины и сосуды с напитками. Но Шаркан не решился отведать этих блюд; но молодая женщина первая протянула руку и отведала от каждого блюда.
И Шаркан устыдился своих подозрений и принялся есть, и она с ним, пока оба не насытились.
Затем молодая женщина наполнила золотой кубок и выпила его; затем снова наполнила его и протянула ему; и он тоже выпил.
И она сказала ему:
— О мусульманин, ты видишь, как легка и приятна может быть жизнь! На этом моменте своего повествования Шахразада увидела, что приближается утро, и с обычною скромностью умолкла.
А когда наступила сорок девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СОРОК ДЕВЯТАЯ

Рассказывали мне, о царь благословенный, что молодая незнакомка сказала Шаркану:
— О мусульманин, ты видишь, как легка и приятна может быть жизнь! Затем оба они продолжали пить, пока вино не проникло в их разум, и в сердце Шаркана не заиграла любовь.
Тогда молодая женщина сказала одной из своих любимых прислужниц:
— Принеси поскорее музыкальные инструменты!
И та вернулась в сопровождении молодых девушек, которые несли дамасскую лютню, персидскую арфу, татарскую цитру и египетскую гитару.
И молодая женщина взяла лютню, искусно настроила её и запела своим чарующим голосом, более чистым и приятным, чем бьющая из скалы вода. Слушая её голос, Шаркан, который к тому времени уже довольно много выпил, совершенно опьянел и потерял сознание.
А когда он пришёл в себя, молодой женщины уже не было.
И Шаркан осведомился о ней у рабынь, и они ответили:
— Она пошла к себе спать.
И сильно расстроенный этим Шаркан сказал:
— Да развернет Аллах покров свой над нею!

 На следующее утро молодая рабыня вошла к нему, чтобы отвести его в покои своей госпожи.
И снова его приветствовали звуки инструментов и стройные голоса певиц.
И когда хозяйка дома увидела Шаркана, она поднялась, и пошла навстречу ему и, взяв его за руку, посадила его рядом с собою, и с участием спросила его, как он провёл ночь.
Затем они стали разговаривать, и она спросила его. - Знаешь ли ты, что говорят поэты о влюблённых? Он сказал:
— Да, о госпожа моя, я знаю некоторые стихи.
И прочёл следующее:

  Прекрасная обманщица! Лишь смерти
Моей ты жаждешь! Все твои желанья
К тому летят!
И всё ж тебя одну лишь
Желаю я из всех прекрасных жён!


 И Шаркан прибавил:
— Знай, о госпожа моя, что я нахожусь в совершенно таком же положении, ибо ты хочешь, чтобы я умер пред тобою! На эти слова молодая женщина улыбнулась, но ничего не сказала.
И они продолжали пить до наступления утра; тогда она поднялась и скрылась.
А Шаркану пришлось провести и эту ночь в полном одиночестве на своём ложе.
А когда наступило утро, прислужницы по обыкновению пришли к нему и, облобызав землю между рук его, сказали:
— Сделай милость и пойди с нами к госпоже нашей, которая ожидает тебя!
Тогда Шаркан поднялся и пошёл за рабынями, и вошёл в залу, где находились статуи и картины, изображавшие животных и птиц.
И молодая женщина поднялась ему навстречу и, взяв Шаркана за руку, усадила его рядом с собой и сказала ему:
— Принц Шаркан, ведь ты, конечно, играешь в шахматы. Он сказал:
— Конечно, о госпожа моя!
И тогда молодая женщина с улыбкой придвинула шахматы и начала играть.
А Шаркан вместо того, чтобы внимательно следить за игрою, взглядывал ей в лицо и играл чрезвычайно рассеянно, ставя коня вместо слона, а слона вместо коня.
И она обыграла его, а потом и во второй раз, и в третий, и в четвертый, и в пятый.
Потом она стала смеяться и сказала:
— Теперь ты побеждён во всех отношениях!
И он ответил:
— О владычица моя, когда имеешь дело с тобою, легко оказаться побеждённым!
Тогда она велела разостлать скатерть, и они поели и умыли руки, а затем принялись за различные напитки.
Потом она взяла арфу, извлекла из неё несколько протяжных, отрывистых звуков и запела:

  Никто не властен избежать судьбы,
Будь та Судьба сокрыта иль ясна,
Будь лик её печален или светел.
Забудь же все, о друг, и наслаждайся
Ты красотой и жизнью, если можешь.


 Она умолкла, и только арфа звучала ещё под её тонкими хрустальными пальцами.
А Шаркан, совершенно очарованный, утопал в беспредельных желаниях.
И вдруг оба они услышали за стенами дома ужасающий шум; и, посмотрев в окно, увидели толпу христианских воинов с обнажёнными мечами, и они приближались, крича:
— Наконец-то ты попал к нам в руки, о Шаркан! Настал день твоей погибели! Услышав эти слова, Шаркан подумал о предательстве; но, обернувшись к молодой женщине, он увидел, как она, вся бледная, бросилась из дому и, подбежав к воинам, сказала:
— Что вам нужно? Тогда начальник их выступил вперед и сказал:
— О славная царица наша Абриза, разве ты не знаешь, кто находится в этом монастыре? Тогда царица Абриза сказала им:
— Но о ком же вы говорите? Они сказали:
— Мы говорим о том, кого называют разрушителем городов, об ужасном Шаркане-ибн-Омар, который не пропустил ни одной крепости, не сравняв её с землею.
А теперь отец твой, владыка Кайссарии, и наш владыка, узнал, что принц Шаркан находится здесь.
Ибо Шаркана видели в лесу, и он направлялся к этому монастырю.
И слава тебе, царица, что ты захватила этого льва в сети!

 При этих словах царица Абриза гневно взглянула на начальника воинов и сказала:
— А как тебя зовут? Он ответил:
— Я раб твой, патриций Массура. Она сказала:
— Как же ты осмелился, дерзкий, вступить в этот монастырь, не испросив на это моё позволение? И он ответил:
— О владычица моя, ни один из привратников не заградил мне путь.
А теперь, согласно приказанию отца твоего, мы ждём, чтобы ты выдала нам этого Шаркана, самого страшного из всех мусульманских воинов!
Тогда царица Абриза сказала:
— Клянусь Мессией, здесь действительно находится один человек, но это просто чужестранец, который просил у нас приюта.
И к тому же, если бы даже этот чужестранец и был Шаркан, то разве обязанности гостеприимства не повелевают мне защищать его от всевозможных врагов? Но патриций Массура сказал:
— Царица Абриза, я не могу вернуться к царю Гардобию, отцу твоему, иначе, как вместе с тем, кого он приказал нам схватить.
Полная негодования, она ответила:
— Ты должен сражаться, когда можешь, потому что за это тебе платят, но не смей вмешиваться в дела, которые тебя не касаются!
А если ты попробуешь тронуть Шаркана, - допуская, что этот чужестранец действительно Шаркан, - то ты поплатишься за это жизнью своею!
И Массура сказал:
— О горе! Если бы даже я мог избежать твоего гнева, мне не избежать гнева царя, а потому, если бы этот Шаркан вышел сюда, я приказал бы моим воинам немедленно схватить его!
Тогда Абриза сказала:
— Слишком много ты говоришь для воина!
И слова твои преисполнены дерзости! Разве ты забыл, что вас здесь сто воинов против одного? Поэтому, если ты не лишился последних остатков мужества, ты должен биться с ним один на один.
А если ты будешь побеждён, на место тебя выйдет другой и будет биться с ним, и так до тех пор, пока вы не победите Шаркана!
И это решит, кто из всех вас действительно герой! Но на этом моменте своего повествования Шахразада увидела, что занимается утренняя заря, и скромно умолкла.
А когда наступила пятидесятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТИДЕСЯТАЯ

Говорили мне, о царь благословенный, что молодая царица Абриза сказала:
— И тогда мы посмотрим, кто из вас всех действительно герой!
А патриций Массура ответил:
— Клянусь Мессией, я первый выйду на бой!
И Абриза отыскала Шаркана и сообщила ему о всем происшедшем, не говоря только о том, кто была она сама.
Тогда Шаркан понял, насколько он был неправ в своих мыслях об этой великодушной женщине, и он стал упрекать себя за то, что так дурно думал о ней.
И он бросился прямо к христианским воинам, держа свой меч и свой щит.
И когда Массура увидел приближающегося Шаркана, он прыгнул на него и изо всех сил ударил его. Но Шаркан отбил выпад и нанёс ему такой ужасный удар, что меч его вышел, блистая, из живота Массуры, пронзив его внутренности. При виде этого молодая царица сказала про себя: «Вот настоящий герой, с которым я могла бы побороться в лесу!» Затем она обернулась к воинам и закричала:
— Чего же вы ждете? Разве вы не хотите отмстить за смерть патриция ?

 Тогда подошёл огромными шагами великан с лицом, дышавшим яростью -это был брат Массура, но Шаркан и ему нанёс такой удар, что меч, блистая, вышел из живота его.
Тогда стали подходить один за другим остальные воины; но Шаркан всех их подверг такой же участи, и меч его не переставал сверкать над их головами. Так он перебил пятьдесят человек. Когда остальные увидели, что сталось с их товарищами, они бросились на Шаркана все вместе, но Шаркан встретил их так, как если бы вместо сердца в груди его был камень, и перебил всех, как семя, которое молотят в воздухе.
Тогда царица Абриза подошла к Шаркану и обняла его, и с жаром поцеловала; затем она стала считать убитых и насчитала восемьдесят; что же касается двадцати остальных, то им удалось, несмотря на раны, убежать и скрыться.
А Шаркан вытер окровавленный меч и, увлекаемый Абризою, вернулся в монастырь.
И когда они вошли в большую залу, Абриза, улыбаясь от удовольствия, взяла руку Шаркана и поднесла её к своим губам.
Затем она приподняла своё платье, из под которого показалась юбка из плотно сомкнутых железных колец и шпага из тонкой индийской стали, и Шаркан с удивлением спросил её:
— Зачем на тебе эта юбка и эта шпага, о госпожа моя? Она сказала:
— Я поспешила одеться таким образом, чтоб прибежать к тебе на помощь; но рука моя оказалась тебе ненужною!

 Затем царица Абриза обернулась к Шаркану и сказала:
— Теперь я открою тебе то, что до сих пор было скрыто от тебя! Знай, о Шаркан, что я единственная дочь греческого царя Гардобия, властителя Кайссарии, и что зовут меня Абризою. Неумолимый враг мой - старуха, с которой я боролась на берегу реки. её зовут Зат-ад-Давахи, Матерью Бедствий; она была кормилицей у моего отца и её слушаются и боятся во дворце. О причине вражды между мною и ею ты узнаешь со временем. Не сомневаюсь, что Зат-ад-Давахи готова на всё, чтобы погубить меня, особенно теперь, когда я сделалась причиною смерти главы патрициев и воинов; и она скажет моему отцу, что я приняла мусульманство. Поэтому единственное, что мне остается, - это уехать из моей страны как можно дальше; и я прошу тебя помочь мне в этом. При этих словах Шаркан почувствовал, что грудь его расширяется от радости, и всё его существо расцветает; и он сказал:
— Клянусь Аллахом! Кто осмелится приблизиться к тебе, пока душа моя не оставила моего тела? И она сказала:
— Теперь сердце моё успокоилось. Но я должна попросить тебя ещё об одной вещи. Ты должен вернулся в Багдад вместе со всеми твоими солдатами!
И Шаркан сказал:
— О госпожа моя, отец мой послал меня, чтобы я сражался с отцом твоим, против которого просил у нас помощи царь Афридоний.
Ибо отец твой овладел тремя драгоценными геммами, которым приписывают чудесные свойства!

 Тогда Абриза ответила:
— Проясни взор свой, ибо сейчас я расскажу тебе истинную историю вражды нашей с царём Афридонием. Знай, что у нас, греков, бывает ежегодный праздник, который празднуется в этом монастыре.
И в известное число все христианские цари съезжаются сюда из своих стран, а также и все знатные люди, и богатые купцы, и празднество это продолжается целых семь дней.
И вот однажды я сама приехала сюда в числе других посетителей, и здесь же была дочь царя Афридония по имени Сафия, которая состоит теперь наложницей отца твоего и имеет от него двух детей. Но в то время она была ещё молодой девушкой. Когда наступил день отъезда, Сафия сказала:
— Я хочу вернуться в Константинию не по суше, а по морю.
И она взошла на корабль вместе со своими спутницами и принадлежавшими ей вещами, и корабль отплыл от берега. Но едва только он вышел в открытое море, как неблагоприятный ветер отклонил корабль с пути.
И Провидению угодно было, чтобы как раз в это время поблизости оказался большой корабль, наполненный пятьюстами христианскими воинами, и все они были вооружены, закованы в железо и только и ждали подходящего случая совершить грабеж.
И как только они увидели корабль, на котором находилась Сафия, они подплыли к нему, и, забросив на него железные крюки, овладели им и потащили его на буксире. Но поднялась страшная буря, которая разбила корабли и выбросила их на наш берег.
Тогда на них набросились наши люди и, убив пиратов, овладели всеми богатствами и девушками, в числе которых была и Сафия.
Затем они привезли девушек в дар моему отцу, а богатства оставили у себя.
Тогда отец мой отобрал пять девушек, отличавшихся особенно красотою, и послал их в дар царю Омару. Между ними находилась и Сафия, дочь царя Афридония, но мы и не подозревали об этом. Так Сафия и сделалась наложницей отца твоего.

 Но вот в начале этого года отец мой получил письмо от отца царя Афридония. В нём между прочим было сказано следующее: «Два года тому назад ты отнял у пиратов молодых девушек, в том числе и дочь мою Сафию; и я только теперь узнал об этом, ибо ты ни о чем не известил меня, о царь Гардобий!
И это составляет величайшее оскорбление для меня, и, если ты не хочешь сделаться моим врагом, ты должен немедленно отослать мне дочь мою Сафию целою и неприкосновенною. В противном случае тебе придётся испытать самое ужасное возмездие от моего гнева».
И когда отец мой прочёл это письмо, он был чрезвычайно смущен, ибо юная Сафия была отправлена в дар твоему отцу, и не было уже никакой надежды вернуть её неприкосновенною, ибо царь Омар сделал её матерью и притом без малейшего затруднения с её стороны.
И отец мой не мог сделать ничего другого, как написать царю Афридонию письмо, в котором он излагал ему все происшедшее, извиняясь в своём неведении относительно того, кто была Сафия. Получив это письмо, царь Афридоний впал в невероятную ярость, кипя ужасным гневом, он сказал:
— Возможно ли, чтобы дочь моя, руку которой оспаривают все христианские цари, сделалась рабыней мусульманина! Клянусь Мессией! Я обрушу на этого мусульманина такую месть, что о ней долго будут говорить Восток и Запад!

 И тогда царь Афридоний отправил к твоему отцу послов с богатыми дарами и попросил о помощи. На самом же деле все это было сделано, чтобы заманить тебя и твоих всадников в ловушку и так удовлетворить своё мстительное чувство. Что же касается трёх гемм, то они действительно существуют. Они были собственностью Сафии, потом попали в руки пиратов, а затем в руки моего отца, который подарил их мне, и я покажу их тебе. Но теперь ты должен подумать, как отыскать своих всадников и вернуться с ними в Багдад! Выслушав эти слова, Шаркан поднёс руку Абризы к своим губам и сказал:
— Хвала Аллаху! Он поставил тебя на моём пути, чтобы ты сделалась причиной спасения моего и моих товарищей. Но я не допущу, чтобы ты осталась здесь одна, поедем, дорогая Абриза, со мною в Багдад! Но Абриза сказала ему:
— Отправляйся как можно скорее, чтобы захватить находящихся в твоём стане послов царя Афридония, и заставь их рассказать всю правду. Я же присоединюсь к тебе через три дня, и тогда мы вместе отправимся в Багдад.
Потом она поцеловала его, и Шаркан поцеловал её.
И она заплакала так, что от слез её растаяли бы камни.
А Шаркан, увидев эти залитые слезами глаза, почувствовал ещё большую нежность и скорбь в своём сердце и также заплакал.
Затем он покинул Абризу, и, переехав через мост, пустил коня идти между деревьями и, наконец, выехал на поляну, на которой увидел трёх всадников.
И он извлек уже из ножен шпагу свою, ожидая схватки, как вдруг узнал их: это были визирь Дандан и два главных эмира из его свиты.
И три всадника спешились и подошли к Шаркану, а он рассказал им своё приключение во всех подробностях.
Тогда решено было поспешно снять лагерь и вернуться в Багдад.
И но прошествии нескольких дней они достигли известных им границ и оказались в безопасности.

 Шаркан поручил командование авангардом визирю Дандану, а сам остался со ста избранными воинами в арьергарде.
И вскоре Шаркан со своими воинами вступил в узкое ущелье, расположенное между двумя высокими горами.
И едва они вошли туда, как увидели, что на противоположном конце ущелья поднялась густая пыль, из которой вскоре показались сто всадников, скрытых под кольчугами и стальными забралами.
И, приблизившись, они закричали:
— Сложите оружие, о мусульмане, в противном случае души ваши оставят ваши тела! При этих словах глаза Шаркана метнули молнию гнева, щёки его загорелись, и он закричал:
— Ах, вы, собаки! Вы угрожаете нам после того, как имели дерзость вступить на нашу землю! Неужели вы думаете, что вам удастся вырваться целыми из наших рук? И Шаркан бросился на врага.
И сто его всадников понеслись на сто всадников христиан, и две массы людей с сердцами более твёрдыми, чем скала, смешались в одну массу; и тела переплелись с телами; и лошади вздымались на дыбы и тяжело падали на других лошадей, и слышны были только удары металла о металл. Бой длился до наступления ночного мрака.
Тогда противники разошлись и стали считать оставшихся. Но Шаркан среди всех своих людей не нашёл ни одного тяжело раненого.
И на вопрос почему такое возможно, ему ответили:
— Знай, что среди этих христиан есть удивительный герой - их начальник. Каждый раз, когда кто-нибудь из нас попадался под его руку, он отворачивался, чтобы не убить его, и таким образом давал ему возможность спастись от смерти! При этих словах Шаркан впал в смущение, а потом сказал:
— С завтрашнего утра мы опять пойдём в атаку на них, и мы будем молить Владыку неба о победе!
И на этом решении все они заснули. Что касается христиан, то они сказали своему вождю:
— Завтра мы сомкнем свои ряды и поразим их одного за другим!
И на этом решении они также заснули.

 Но едва только заблистало утро и взошло солнце, Шаркан сел на свою лошадь и, став между двумя рядами выстроившихся всадников, сказал им:
— Смотрите, враги наши уже в боевом порядке, Бросимся же на них, но будем биться один на один. Пусть кто-нибудь из вас выедет из строя и вызовет на бой одного из христианских воинов.
Тогда один из всадников выехал из строя и закричал:
— Эй, вы! Есть ли между вами бесстрашный боец, который вышел бы на бой со мною? И тотчас из среды христиан выехал всадник, одетый в золото и шёлк и весь покрытый железом; лицо у него было розовое, и щёки с нежным пушком, как у девушки.
И подняв шпагу, он бросил лошадь свою на мусульманского бойца, и одним ударом копья выбил его из седла, и заставил сдаться.
И в тот же миг другой христианин выехал из рядов на середину ристалища навстречу другому мусульманину, который был братом плененного.
И борьба их скоро кончилась победой христианина.
И так продолжали они попарно меряться силами, и каждый раз борьба оканчивалась пленением мусульманина, и, когда наступила ночь, двадцать воинов из числа мусульман оказались плененными.

 Увидев это, Шаркан был чрезвычайно взволнован; и он сказал своим товарищам:
— То, что случилось с нами, в высшей степени необыкновенно. Но завтра я сам вызову на бой главу этих христиан.
А затем я узнаю, что заставило их напасть на нас.
И если он откажется объяснить нам это, мы убьем его.
И на этом решении все они заснули до утра.
А утром Шаркан выехал к неприятельским рядам, и он увидел, что навстречу ему подвигается глава христиан. На плече его поверх кольчуги развевалась голубая атласная мантия, а в руке он держал обнажённую шпагу из индийской стали; и на лбу его вороной лошади блестело, как звезда, белое пятно величиною с серебряную драхму.
И лицо этого всадника отличалось детскою свежестью, а розовые щёки были нежны и покрыты пушком.
И молодой всадник обратился к Шаркану на арабском языке с чистейшим выговором, и сказал ему:
— О Шаркан, о сын Омара-аль-Немана, приготовься к борьбе, ибо она будет жестока!
А так как ты являешься главою своих солдат, а я главою моих, то да будет между нами условлено, что победитель в этой борьбе овладеет солдатами побеждённого и будет признан их главою.
И они схватились в геройской схватке, осыпая друг друга ударами; и, глядя на них, можно было думать, что это две горы столкнулись между собою.
И они не переставали биться до чёрной ночи.
Тогда они разошлись, и Шаркан сказал своим товарищам:
— Никогда не встречал я подобного бойца! Каждый раз, когда противник его находится в опасности, он только слегка касается незащищенного места своим копьём; я ничего не понимаю более во всём этом приключении!

 На следующий день битва возобновилась, но опять без определенного исхода. На третий же день посреди боя молодой христианин пустил свою лошадь вскачь и внезапно остановил её, неловко дернув за поводья; тогда лошадь взвилась на дыбы, и молодой человек упал на землю.
Тогда Шаркан соскочил с лошади и, подняв саблю, хотел заколоть его.
А христианин закричал:
— Разве рыцарская честь позволяет поступать так с женщиной? При этих словах Шаркан, с удивлением посмотрев на молодого всадника, узнал в нём царицу Абризу.
Тогда Шаркан бросил свою саблю и спросил:
— Что все это означает, царица? И она сказала:
— Я хотела испытать тебя на поле битвы и увидеть степень твоей всё было!
И все мои воины, сражавшиеся с твоими, - преданные мне молодые девушки.
И если бы моя лошадь не взвилась на дыбы, ты увидел бы ещё и не такие вещи, о Шаркан!
А Шаркан улыбнулся и ответил:
— Хвала Аллаху, который свёл нас, о царица Абриза, о владычица времен!

 И царица сейчас же отдала приказ вернуть Шаркану двадцать пленников.
А Шаркан обернулся к молодым девушкам и сказал:
— Цари считали бы за честь иметь отряд таких героев, как вы! Затем две сотни всадников направились к Багдаду и шли целых шесть дней, пока, наконец, не увидели сверкавшие вдали минареты Города мира... Дойдя до этого места своего повествования, Шахразада увидела, что занимается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила пятьдесят первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Мне довелось слышать, что они увидели сверкавшие вдали прославленные минареты Города мира.
Тогда Шаркан попросил царицу Абризу и её товарок снять доспехи и надеть женские одежды.
Затем он отправил в Багдад несколько своих товарищей, чтобы они известили о прибытии его и царицы Абризы, отца его, Омара-аль-Немана.
И к вечеру они спешились, разбили палатки и заснули глубоким сном.

 А на рассвете Шаркан, царица Абриза и все всадники направили свой путь к городу.
И навстречу им выехал великий визирь Дандан со свитою в тысячу всадников, и затем все они вместе вступили в город.
И Шаркан вошёл во дворец, и царь обнял его и стал расспрашивать обо всём происшедшем.
И Шаркан рассказал ему всю историю с молодою Абризою, а также сообщил о предательстве царя Константинии и о гневе его по поводу наложницы Сафии, которая оказалась дочерью самого царя Афридония. Выслушав этот рассказ, царь Омар почувствовал живейшее желание увидеть царицу Абризу, и он думал про себя, какое наслаждение было бы чувствовать на своём ложе упругость закаленного в битвах стройного тела этой девушки.
Ибо царь Омар был старик с более крепкими мускулами, чем у молодых людей.
И он не опасался за своё мужское достоинство и выходил победителем из объятий самых пламенных женщин.
А Шаркан не мог и думать, что отец его имеет виды на царицу, и он поспешил представить её.

 Царь отпустил всех своих придворных и всех рабов кроме евнухов.
И Абриза подошла к нему и обратилась к нему с речью, исполненной самой очаровательной простоты и изящества.
Тогда царь Омар пришёл в величайший восторг и благодарил её за всё, что она сделала для сына его Шаркана.
Тогда Абриза подняла маленькое покрывало, которое было спущено на её лицо: и оно открылось во всей своей ослепительной красоте, так что царь Омар-аль-Неман едва не лишился рассудка.
И он сейчас же приказал отвести для неё и для её товарок роскошнейшее помещение в самом дворце и назначил ей штат, подобающий её сану.
И затем только он спросил её о трёх драгоценных геммах.
Тогда Абриза сказала ему:
— Эти геммы принадлежат мне самой, и сейчас я покажу их тебе!
И она открыла принесённый ящик, вынула из него шкатулку, в которой оказался футляр из чеканного золота.
И она открыла этот футляр, и в нём засверкали три блиставшие белизной драгоценные геммы.
И Абриза предложила их в дар царю Омару за оказанное ей гостеприимство.
Затем она вышла, и царь почувствовал, что с её уходом сердце его словно вышло из груди.
Затем он подозвал сына своего, Шаркана, подарил ему одну из гемм и сказал:
— Я подарю другую сестре твоей, а третью - твоему маленькому брату. При этих словах Шаркан был неприятно поражен и, повернувшись к своему отцу, сказал:
— О отец, разве у тебя есть другой сын, кроме меня? Царь сказал:
— Разумеется, ему шесть лет, он родился одновременно от рабыни моей, Сафии, дочери царя Константинии!
И Шаркан готов был разорвать на себе платье от досады и злобы; однако он сдержался и сказал:
— Да будет над ними обоими благословение Аллаха Всевышнего! Но отец заметил его волнение и сказал ему:
— О сын мой! Разве ты не знаешь, что ты один будешь наследником престола после моей смерти? Но Шаркан не был в состоянии что-либо ответить и вышел из тронного зала.
Абриза же, увидев, что лицо его мрачно, обратилась к нему с нежными расспросами, и Шаркан, рассказав ей о причине своей грусти, сказал:
— Но что более беспокоит меня, так это то, что я видел, как глаза моего отца загорелись от желания обладать тобой. На это Абриза ответила:
— Успокой душу свою, о Шаркан !
Ибо отец твой овладеет мной разве только мёртвою! Будь же покоен, о Шаркан, и прогони заботу свою! Затем она приказала принести есть и пить, но Шаркан ушел к себе спать с тоской в душе.

 Что же касается царя Омара, то он отправился к наложнице своей Сафии, держа в руке две драгоценные геммы на золотых цепочках.
И подошли к нему двое его детей, и царь поцеловал их, повесил каждому на шею по драгоценной гемме и сказал им всем:
— О Сафия, ведь ты дочь царя Афридония! Зачем ты скрыла это от меня и помешала мне оказать тебе почёт, подобающий твоему сану? А Сафия сказала ему:
— О царь великодушный, ведь ты и так уже осыпал меня своими дарами и милостями, и ты сделал меня матерью двух детей, прекрасных, как луна.
И царь Омар был очарован этим ответом, полным такта, мудрости и деликатности.
И он приказал отвести для Сафии ещё более прекрасный дворец и увеличил её штат и содержание. Но ум и сердце его по-прежнему были заняты мыслью о царице Абризе.
И он проводил у неё все ночи, бросая ей разные намеки. Но Абриза отвечала только одно:
— О владыка времен, я не чувствую никакой склонности к мужчинам!
И все это ещё более возбуждало и мучило его.
Тогда он призвал к себе визиря Дандана, и открыл ему свою любовь к очаровательной Абризе, и сказал, что отчаялся когда-либо обладать ею.
И визирь сказал царю своему:
— Возьми кусочек снотворного банжа, и, когда при наступлении ночи будешь пить вместе с Абризой, незаметно положи его в её кубок, и не успеет она дойти до своей постели, как окажется в твоей власти.
И ты сможешь сделать с нею всё для успокоения своей страсти.
И царь решил, что совет этот превосходен.

 Тогда он подошёл к одному из своих шкафов и достал из него кусочек банжа до такой степени сильного, что его запах мог бы усыпить даже слона.
И с наступлением ночи он пошёл к царевне Абризе и стал болтать с ней.
И потом оба стали пить, поощряя к этому друг друга, пока Абриза не поддалась опьянению.
И тогда царь вынул из кармана кусочек банжа, незаметно бросил его в кубок с вином и, предлагая его молодой девушке, сказал:
— О возьми этот кубок и выпей напиток желания моего!
И царица Абриза со смехом осушила его.
И тогда все завертелось у неё перед глазами, и, едва успев дойти до своего ложа, она упала на спину, раскинув руки и ноги.
И царь Омар приблизился к Абризе, и кто может знать меру всего, что произошло тогда. Когда всё было кончено, царь вышел в соседнюю комнату и позвал к ней любимую рабыню Абризы.
И та нашла свою госпожу распростёртой на спине и со страшно бледным лицом.
И она обрызгала её розовой водою, а губы и рот её омочила водою из померанцевых цветов.
Тогда Абриза чихнула и открыла глаза. Увидав свою любимую служанку, она сказала ей:
— Что случилось со мной? Я чувствую такую слабость.
И служанка рассказала ей, в каком виде она её нашла.
И тогда Абриза поняла, что царь Омар совершил над нею непоправимую вещь.
И горе её было так велико, что она приказала никого не впускать в свои покои.

 Тогда царь Омар стал ежедневно посылать к Абризе большие подносы со всевозможными блюдами, и напитками, и чашами с фруктами и вареньями, и фарфоровыми бокалами с сиропами и сладостями. Но она по-прежнему сидела, запершись в своих покоях, пока не заметила, что беременна.
Тогда весь мир потускнел перед её глазами, и она сказала себе:
— Я дурно поступила, покинув моё царство!
И вот теперь мужество моё покинуло меня, и силы мои изменили мне! Вместе с невинностью я лишилась и доблести своей. Если я разрешусь от бремени в этом дворце, я сделаюсь предметом насмешек для всех мусульманок, которые живут здесь и узнают, каким образом я потеряла невинность.
А если я вернусь к отцу, то с какими глазами я предстану перед ним!
И тогда Абриза сказала своей любимой служанке:
— Мне непременно нужно уйти из этого дворца и, несмотря на всё случившееся, вернуться к своему отцу и своей матери, ибо, если труп начинает издавать запах, позаботиться о похоронах его должны родные.
И она начала тайно собираться к отъезду.
И когда царь поехал на охоту, а Шаркан отправился к границам империи, чтобы осмотреть укрепления, Абриза сказала служанке:
— Мы должны бежать в эту ночь! Тебе придётся найти человека, который согласился бы сопровождать нас, ибо я не имею более сил удержать самого лёгкого оружия.
И служанка ответила:
— О госпожа моя! Я знаю одного человека, который мог бы защищать нас, - это негр Гадбан, состоящий стражем при дверях нашего дворца; я много раз давала ему денег за услуги.
И служанка пошла к негру Гадбану и сказала ему:
— О Гадбан! Настал день твоего счастья. Чтобы воспользоваться им, ты должен сделать всё, что скажет моя госпожа.
И она повела его к царевне Абризе.

 Вид этого негра страшно не понравился Абризе, но, несмотря на отвращение, какое он вызывал в ней, она сказала:
— О Гадбан, способен ли ты оказать нам поддержку в наших злоключениях? Тогда Гадбан, который при виде Абризы почувствовал, что сердце его воспламеняется любовью, ответил:
— О госпожа моя, я сделаю всё, что ты мне прикажешь!
А Абриза сказала:
— Я прошу тебя приготовить нам двух мулов для наших вещей и двух лошадей для нас самих и вывести отсюда меня и рабыню мою.
И я обещаю тебе, что как только все мы приедем в нашу страну, я женю тебя на красивейшей из гречанок, которую ты сам себе выберешь.
И мы осыплем тебя золотом и богатствами. При этих словах Гадбан воскликнул:
— О госпожа моя, я сейчас же приготовлю верховых лошадей, и всё, что нужно!
А сам он подумал про себя:
— Какая удача! Я наслажусь телом этих двух лун, а если они вздумают сопротивляться, я убью их и украду все их богатства!
И он стал делать приготовления к отъезду; и всем троим удалось незаметно выйти из дворца. На четвертый день пути царица Абриза почувствовала родовые муки и, не имея более сил терпеть, сказала своей служанке:
— Встань передо мною на колени, чтобы помочь мне в родах! Но в это время негр Гадбан, глядя на царицу, пришёл в сильнейшее возбуждение.
И, не имея сил совладать с собой, он сказал ей:
— О госпожа моя, позволь приблизиться к тебе! На этом месте своего повествования Шахразада заметила, что занимается утренняя заря, и отложила продолжение своего рассказа до следующего дня.
А когда наступила пятьдесят вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Рассказывали мне, о царь благословенный, что ужасный негр Гадбан сказал царице:
— О госпожа моя, позволь мне, пожалуйста, овладеть тобою!
Тогда царица Абриза сказала:
— О сын рабов! Ты осмеливаешься приходить в возбуждение передо мною! Какой позор для меня оказаться теперь беззащитною в руках последнего из чернокожих рабов! Несчастный! Пусть только Аллах поможет мне освободиться от этого состояния и излечиться от моих женских недугов, которые делают меня бессильною, и я накажу твою дерзость собственною рукой! Скорее я сама себя убью и покончу со всеми страданиями моей жизни, чем позволю тебе прикоснуться ко мне!
Тогда негр Гадбан, видя, что Абриза ни за что не сдастся, не мог удержать своего бешенства; и он бросился на неё и приколол её своим мечем.
А после он завладел мулами, на которых были навьючены все вещи Абризы, и, быстро погоняя их, скрылся в горах.

 Что же касается царицы Абризы, то, испуская последний вздох, она родила сына, который остался на руках её служанки, которую звали Марджаной, и она, посыпав голову свою прахом земным и разорвав свои одежды, воскликнула:
— О госпожа моя! Как тебе, воинственной, пришлось покончить жизнь от руки злосчастного чёрного раба! Но тут Марджана заметила на горизонте облачко пыли; оно быстро приближалось, и из него появились воины и всадники. Это было войско царя Гардобия, отца Абризы.
Ибо до него дошли слухи о бегстве Абризы из монастыря; и он тотчас направил своё войско к Багдаду и прибыл к тому месту, где только что погибла его дочь. При виде окровавленного тела царь лишился чувств; а когда он пришёл в себя, Марджана сообщила ему всю историю и сказала:
— Убийца твоей дочери - один из негров царя Омара, царя, овладевшего твоею дочерью! При этих словах мир потемнел в глазах Гардобия, и он замыслил страшную месть. Но он принужден был сначала вернуться домой, чтобы исполнить обязанности погребения.

 Прибыв в Кайссарию, царь Гардобий позвал свою кормилицу Зат-ад-Давахи и сказал ей:
— Смотри, что мусульмане сделали с моею дочерью! Царь их похитил её невинность, а раб хотел изнасиловать и убил её! Но я клянусь Мессией отомстить за мою дочь и смыть с себя этот позор, в противном случае я предпочту убить себя собственной рукой!
Тогда Зат-ад-Давахи сказала ему:
— Не беспокойся об этом, о царь. Я заставлю мусульманина искупить все преступления его.
Ибо я убью его и детей его, и так, что о смерти их будут рассказывать истории во всех странах света. Но ты должен в точности выполнить всё, что я тебе скажу. Призови во дворец пять самых красивых молодых девушек Кайссарии, девственных и отличающихся особенно округленными грудями.
И призови в то же время величайших учёных из мусульманских стран и прикажи им воспитать этих молодых девушек согласно их правилам. Пусть они обучат их мусульманскому закону и истории арабов и, кроме того, пусть преподадут им искусство держать себя, вежливость, способ разговаривать с царями и забавлять их, и познакомят их с лучшими стихами и способами декламировать их, и научат сочинять поэмы и речи, и петь песни.
И пусть воспитание это продолжается хоть десять лет, ибо мы помним, что арабы пустыни говорят: отмщение возможно и по истечении сорока лет. Этот мусульманский царь имеет слабость к своим рабыням; ведь он имеет уже триста шестьдесят наложниц кроме тех ста девушек, которые были оставлены у него покойной царицей Абризой. Посредством этой его склонности я и погублю его!

 При этих словах царь Гардобий обнял Зат-ад-Давахи, поцеловал её в голову и немедленно послал людей на розыски мусульманских учёных и девственных молодых красавиц. На этом месте Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьдесят третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Рассказывали мне, что царь Гардобий послал на розыски мусульманских учёных и красавиц, отличавшихся округленностью грудей.
И он поручил учёным избранных девушек и просил дать им самое тщательное мусульманское воспитание.
И ученые в точности выполнили приказание царя. Что же касается царя Омара, то узнав о бегстве Абризы, он чрезвычайно разгневался и воскликнул:
— Как могло случиться, что женщина вышла из моего дворца и никем не была замечена? А в это время вернулся из своего путешествия Шаркан, и он узнал об исчезновении Абризы.
И с этого дня Шаркан не мог выносить вида отцовского дворца, с каждым днём он становился всё более печальным, пока царь однажды не сказал ему:
— Отчего ты желтеешь лицом и худеешь телом? И Шаркан ответил:
— О отец мой, пребывание в этом дворце становится нестерпимым для меня. Поэтому прошу назначить меня начальником дальней крепости, где я похороню себя на остаток моих дней! Затем он проговорил этот стих:

  Жить в удаленьи будет мне отрадней,
Чем здесь остаться. Там мои глаза
Не будут видеть, уши не услышат
Того, что здесь напоминает мне
Утраченную милую подругу!


 Тогда царь Омар понял причину скорби своего сына и назначил его правителем далекой Дамасской провинции.
И Шаркан простился со своим отцом и матерью, и пустился в путь, и остановился, только когда прибыл в Дамаск. Что же касается царя Омара, то вскоре учёные сказали ему:
— О властелин наш, мы можем возвестить тебе, что дети твои окончили обучение и знают все наставления мудрости и вежливости, и словесность, и правила поведения.
И действительно, он мог убедиться, что сын его Даул-Макан стал замечательным юношей, который отличался благочестием, предпочитая всему на свете общество учёных, поэтов и людей, изучивших право и Коран.
И случилось однажды, что Даул-Макан увидел паломников, шедших из Ирана в Мекку.
И тогда он побежал к сестре своей и сказал ей:
— О Нозхату! Меня мучит желание посетить гробницу Пророка, но я боюсь, что отец наш откажет мне по молодости моих лет. Поэтому я хочу уйти в паломничество тайно от всех, а главное от отца нашего!
Тогда сестра его, возгоревшись тем же желанием, воскликнула:
— Клянусь, о брат мой, что и я пойду с тобой и не откажусь от посещения гробницы Пророка!
И Нозхату оделась в мужское платье, захватила немного денег и вышла в полночь, направляясь прямо к дверям дворца. Там она встретила брата, который ожидал её с двумя верблюдами. Он помог сестре взобраться на одного из них, а сам сел на другого; и под покровом ночи оба незаметным образом присоединились к паломникам.
И Аллаху угодно было, чтобы путешествие совершилось в полном благополучии.
И вскоре все паломники прибыли в святую Мекку.

 Здесь Даул-Макан и Нозхату предались безмерной радости, исполняя согласно священные обряды; и когда они обходили Каабу, счастью их не было границ!
И перед тем, как расстаться с паломниками, Даул-Макан сказал Нозхату:
— О сестра моя! Я хотел бы посетить и святой город Авраама, друга Аллаха, который евреи и христиане называют Иерусалимом.
И Нозхату тоже выразила такое желание. Согласившись между собою, они воспользовались отъездом маленького каравана и отправились в святой город Авраама. По пути в Иерусалим Даул-Макан и Нозхату заболели лихорадкой, но молоденькая Нозхату вскоре выздоровела, а состояние её брата только ухудшалось. В Иерусалиме они наняли маленькую комнатку в одной из гостиниц, и Даул-Макан распростёрся в углу, мучимый болезнью.
И так как его болезнь продолжалась, Нозхату истратила со временем последние свои драхмы.
Тогда она послала на базар мальчика из гостиницы, дав ему одно из своих собственных платьев.
И мальчик продал его и выручил немного денег.
И Нозхату продолжала поступать так ежедневно, продавая что-нибудь из своих вещей, пока у неё не осталось ничего кроме старого платья, в которое она была одета, и старой скатерти, которая служила подстилкою для неё и её брата.
И в тот же вечер Даул-Макан пришёл в чувство и, обернувшись к сестре, сказал:
— О Нозхату! Мне очень хотелось бы поесть шашлыка!
А Нозхату ответила:
— О брат мой, на что же купить мяса? Однако не беспокойся, завтра же утром я наймусь к кому-нибудь служанкою и так заработаю, что нам нужно.
И на следующий день, едва только рассвело, она встала, покрыла голову куском старого плаща, который дал ей сосед их по гостинице, и, обняв брата, вышла в слезах из гостиницы, не зная, куда, направиться.

 И весь день Даул-Макан ждал возвращения сестры, но настала ночь, а она не возвращалась. То же было на следующий день и на следующую ночь.
Тогда Даул-Макан почувствовал великий страх за сестру; к тому же он уже два дня оставался без пищи.
Тогда он сделал усилие и стал звать слугу гостиницы, который услышал его; и Даул-Макан попросил донести его до базара.
Тогда слуга снёс его на базар и положил у дверей одной разоренной лавки.
И все базарные торговцы столпились вокруг него и стали причитать над ним и жалеть его.
И торговцы поспешили сделать сбор для него у базарных купцов и купили ему пищи.
А так как сбор дал тридцать драхм, один славный человек сказал:
— Самое лучшее будет перевезти этого юношу в Дамаск и поместить его там в больницу, ибо без ухода он умрёт на улице.
И добрые люди с базара наняли верблюда и сказали погонщику отвезти его в Дамаск, чтобы поместить в больницу, где он может выздороветь.
А погонщик сказал:
— Клянусь вам в этом головою моей!
А про себя он подумал: «Как я повезу в Дамаск человека, который того и гляди умрёт!» Однако он заставил своего верблюда опуститься на землю и поместил на него больного. Но пройдя несколько улиц, погонщик остановился, снял лишившегося чувств Даул-Макана, положил его на кучу хвороста, служившего для отопления гамама, и быстро удалился.

 И когда на рассвете следующего дня к куче хвороста подошёл истопник гамама, он увидел как бы бездыханное тело, и сказал про себя: «Кто мог бросить это мёртвое тело, вместо того чтоб похоронить его?» Но в то время Даул-Макан сделал движение, и тогда истопник воскликнул:
— Да это без сомнения какой-нибудь потребитель гашиша! Но, нагнувшись, он увидел, что это был совсем молодой человек, отличавшийся необыкновенною красотою.
Тогда истопник почувствовал жалость и вздохнул:
— Я неосмотрительно осудил этого больного чужестранца, тогда как Пророк наш велел быть милосердными и гостеприимными относительно чужестранцев, особенно больных!
И истопник гамама понёс молодого человека к себе домой и поручил своей жене ухаживать за ним.
И она разостлала ковёр, положила на него чистую подушку и осторожно уложила больного гостя.
Потом она согрела воды и омыла руки, ноги и лицо молодого человека.
Истопник же купил на базаре розовой воды и сахару, и обрызгал водой лицо молодого человека, и напоил его сорбетом из розовой воды и сахара.
Потом он вынул из ящика чистую рубашку, надушенную цветами жасмина, и надел её на молодого человека.
И Даул-Макан почувствовал, что в него вливается какая-то свежесть, оживляя его подобно восхитительному морскому ветерку...

 На этом моменте своего повествования Шахразада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила пятьдесят четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Дошло до меня, что Даул-Макан, почувствовав, как в него вливается свежесть, приподнял голову. Увидев это, истопник воскликнул:
— Хвала Аллаху, возвращающему здоровье!
И в течение трёх дней истопник поил больного разными освежающими напитками и розовой водою, окружая его нежными заботами.
Тогда Даул-Макан смог, наконец, открыть глаза и посмотреть на свет и начал свободно дышать.
И тогда истопник возблагодарил Аллаха, и побежал на базар, и купил десять самых лучших цыплят, и велел своей жене:
— Ты должна ежедневно резать по два из них, одного утром, другого вечером, и кормить ими больного.
И жена истопника сейчас же зарезала цыплёнка и сварила его; потом она дала больному есть цыплёнка и суп, который сварился из него.
И в то время, как он ел, вошёл истопник и увидел, что жена его точно исполняет его предписания; и он сел у изголовья молодого человека и спросил:
— Как ты себя чувствуешь, о дитя моё? Он ответил:
— Чувствую себя окрепшим, да вознаградит тебя Аллах щедротами своими!
И истопник был чрезвычайно обрадован; он пошёл на базар и принёс оттуда фиалкового сиропа и розовой воды, и дал ему пить того и другого.
А между тем, он получал в гамаме только по пять драхм в день; и из этих пяти драхм он тратил по две драхмы на Даул-Макана.
И так тратился он в течение месяца, по истечении которого все следы болезни Даул-Макана исчезли.

 Тогда истопник предложил Даул-Макану принять ванну и, получив согласие, посадил его на осла, и шёл до гамама, поддерживая его с величайшею заботливостью и вниманием.
И он ввел его в гамам, и принялся растирать тело Даул-Макана. Но в то время вошёл растиральщик гамама и очень смутился, увидев, что истопник исполняет его обязанности, но истопник сказал:
— Я рад услужить тебе и этому молодому человеку, который гостит в моём доме.
Тогда растиральщик позвал цирюльника, который побрил Даул-Макана.
Потом истопник надел на него тонкую рубашку, одно из своих платьев и красивый тюрбан, и привёз его домой.
А к этому времени весь дом был вымыт, а скатерти, ковры и подушки вычищены.
Тогда истопник стал поить Даул-Макана супом, пока тот не насытился.
Тогда Даул-Макан возблагодарил Аллаха за все щедроты Его и за своё выздоровление и сказал истопнику:
— О! Как должен я благодарить тебя за всё, что ты для меня сделал! Но истопник сказал:
— Оставь это, сын мой; и если я о чем-нибудь попрошу тебя теперь, так это чтобы ты сказал мне откуда ты родом и как твоё имя?

 Услышав эти слова, Даул-Макан воскликнул:
— Хвала Тому, Кто возвращает жизнь костям безжизненным!
А ты, отец мой, должен знать теперь, что облагодетельствованный тобою не принадлежит к числу неблагодарных.
И скоро, я надеюсь, ты сможешь убедиться в этом. Но скажи мне, где я нахожусь? И истопник сказал:
— В святом городе Иерусалиме.
Тогда Даул-Макан рассказал истопнику все свои приключения, ничего не сказав ему, однако, о своём происхождении, и спросил:
— Как далеко отсюда до Дамаска? И истопник ответил:
— Нужно шесть дней, чтобы доехать туда. Но разве я могу отпустить тебя в Дамаск одного? Я слишком боюсь за тебя! Поэтому, если ты хочешь совершить это путешествие, я поеду с тобою и склоню к этому и жену мою.
И повернувшись к жене, истопник сказал:
— Не пожелаешь ли ты ехать с нами в прелестный город Дамаск, ибо мне очень тягостно расстаться с нашим гостем здесь и отпустить его одного по незнакомым дорогам в город, жители которого, как говорят, весьма склонны к развращенности и излишествам? И жена истопника воскликнула:
— Разумеется, я поеду с тобою.
И тут же истопник собрал домашние вещи и утварь, циновки, подушки, кастрюли, чугуны, ступки, подносы и матрацы и продал их с аукциона на базаре.
И за всё это получил он пятьдесят драхм, которые начал расходовать с того, что нанял осла для путешествия. В этом месте своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла. Но когда наступила пятьдесят пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Передавали мне, о царь благословленный, что истопник нанял осла, на которого посадил Даул-Макана, а сам он и жена его шли позади, пока не прибыли в Дамаск.
И остановились они в хане и пробыли там пять дней, после чего изнурённая утомительною дорогою жена истопника заболела лихорадкой и немного дней спустя умерла.
И Даул-Макан был очень огорчён её смертью, душа его погрузилась в печаль, и он сказал убитому горем истопнику:
— Не горюй, отец мой, всем нам доведётся выйти в одну и ту же дверь.
А истопник ответил Даул-Макану:
— Да вознаградит тебя Аллах за твоё сострадание, о дитя моё! К чему предаваться огорчению, когда все предопределено! Пойдём же посмотреть на город Дамаск, потому что я хочу, чтобы ты был весел.
И Даул-Макан сказал:
— Твоя мысль - приказ для меня!

 Тогда принялись они с Даул-Маканом расхаживать по базарам и улицам Дамаска. Наконец, подошли они к большому зданию, у дверей которого они увидели много лошадей и верблюдов, которых погонщики навьючивали матрацами, подушками, тюками, ящиками и всякого рода кладью.
И Даул-Макан спросил:
— Кому принадлежат все эти лошади, верблюды и ящики? И один из слуг ответил ему:
— Это подарки дамасского вали; они назначаются царю Омару. Когда Даул-Макан услышал эти слова, глаза его наполнились слезами.
Тогда добрый истопник сказал ему:
— О дитя моё, будь благоразумен! С великим трудом мы вернули тебе здоровье, а теперь ты хочешь снова заболеть от слёз! Мне кажется, ты не перестаёшь думать о твоём родном крае и о твоих родных! На что Даул-Макан сказал:
— Да, отец мой!
И я прощусь с тобою и уеду с этим караваном, который пойдёт с частыми привалами, и я не буду слишком уставать и так доберусь до Багдада, моего родного города.
Истопник же ответил:
— И я с тобою! Я не могу расстаться с тобою, и как начал охранять тебя, так и буду продолжать.
И Даул-Макан был чрезвычайно обрадован таким счастливым обстоятельством. Он горячо поблагодарил истопника и сказал:
— Поистине, что ты для меня делаешь, и брат не сделает для родного брата! Потом оба дождались ночной прохлады и пустились в путь вместе с караваном, направлявшимся из Дамаска в Багдад.

 Что касается сестры Даул-Макана, то она решила приискать себе место служанки в каком-нибудь именитом семействе и так заработать немного денег, чтобы покупать брату кусочки жареной баранины. Она пошла по улицам наудачу, не зная, куда направиться; и пока блуждала таким образом по улицам, она увидела бедуинского шейха с пятью другими бедуинами. Он взглянул на неё долгим взглядом, и тотчас же явилось у него желание овладеть этой девушкою, голова которой была накрыта куском старого плаща, но прелести которой ещё резче выступали из-под лохмотьев. Остановившись перед нею, он сказал:
— О молодая девица, свободная ты или невольница? Я спросил тебя об этом потому, что у меня было шесть дочерей; и я потерял пятерых из них, и у меня остается только одна, живущая у меня в доме в печальном одиночестве.
И если ты свободна, я попросил бы тебя быть моей приемной дочерью, войти в мою семью, чтобы дочка моя забыла печаль, гнетущую её со времени смерти сестёр. Когда Нозхату услышала такие слова, она смутилась и сказала:
— О шейх, я чужеземка, и у меня есть больной брат. Я согласна быть подругой твоей дочери, но с условием, чтобы иметь возможность каждый вечер навещать его.
Тогда бедуин ответил:
— Разумеется, и, если хочешь, мы перенесём твоего брата к себе, чтобы он не оставался один.

 Бедуин говорил так убедительно, что девушка решилась последовать за ним. Но коварный думал только об обольщении, потому что у него не было ни дома, ни детей. Скоро он подошёл к месту, где уже всё было приготовлено для отъезда: верблюды были навьючены, а мехи наполнены водой. Бедуин сел на верблюда, посадил на него Нозхату позади себя, и они поскакали.
Тогда Нозхату поняла, что бедуин похитил её, и стала плакать по себе, но бедуин, не обращая никакого внимания на её стенания, продолжал путь до рассвета и, наконец, добрался до места вдали от всякого жилья.
Тогда он слез с верблюда, снял с него рыдавшую Нозхату и в бешенстве сказал ей:
— О презренная, перестанешь ли ты плакать, или ты предпочитаешь быть засеченной насмерть? При этих словах сердце бедной Нозхату возмутилось, и она воскликнула:
— О зловещий человек, как смеешь ты нарушать своё слово и отрекаться от своих обещаний? Что же хочешь ты сделать со мною? Услышав эти слова, взбешённый бедуин поднял плеть и закричал:
— Низкая горожанка, ты, кажется, любишь, чтобы плеть гуляла по твоей спине! Если ты не перестанешь говорить слова, которые дерзкий язык твой осмеливается бросать мне в лицо, я отрежу его! При этой угрозе бедная девушка, не привыкшая к таким грубым речам, задрожала от ужаса, закрыла голову покрывалом и произнесла следующие строчки:

 
Увы! Как долго я жила спокойно
И счастливо, окружена заботой, -
И как теперь несчастна и жалка!
О, кто пойдёт в жилище мне родное
И передать мои возьмется слёзы
Тому, по ком струятся их ручьи?..


Тогда бедуин, от природы обожавший поэзию, почувствовал жалость к несчастной, дал ей кусок ячменной лепёшки, отер её слёзы и сказал:
— Знай, что я не хочу тебя ни в наложницы, ни в невольницы, но я хочу продать тебя какому-нибудь богатому купцу, который устроит тебе счастливую жизнь, как, впрочем, и я бы устроил.
И я отвезу тебя в Дамаск.
И Нозхату ответила:
— Да исполнится воля твоя!
И тотчас же все сели на верблюдов и направились к Дамаску; и Нозхату опять сидела на верблюде позади бедуина.
А так как голод давал себя чувствовать, она съела кусок лепёшки, которую дал ей похититель. На этом месте своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила пятьдесят шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

И дошло до меня, о царь благословенный, что Нозхату и её похититель скоро прибыли в Дамаск и остановились в хане Султани.
А так как Нозхату была бледна от огорчения и не переставала плакать, то бедуин сказал ей с гневом:
— Если ты не перестанешь плакать, то потеряешь свою красоту, и тогда тебя можно будет продать разве какому-нибудь безобразному жиду! Потом бедуин запер Нозхату в одной из комнат и поспешил на невольничий базар, где сказал работорговцам:
— У меня есть невольница из Иерусалима, и у неё есть больной брат, которого я должен был оставить у моих родных. Поэтому тот из вас, кто купит её, должен успокоить её, сказав, что брат её находится в Иерусалиме в доме его самого, то есть покупателя.
Тогда один из купцов спросил:
— Какого она возраста? И бедуин ответил:
— Это очень молодая девушка, уже вышедшая из детства. Она умна, вежлива, полна совершенств и красоты. К несчастию, она похудела и несколько потеряла округлость тела. Но все это легко поправить заботливостью.
Тогда купец сказал:
— Если она действительно такова, как ты говоришь, я куплю её, но деньги отдам тебе после того, как перепродам её. Знай, что я предназначаю её царю Омару, господину Багдада и Хорасана, сын которого, доблестный Шаркан, правит в нашем Дамаске. Я отправлюсь к нему и расскажу, в чём дело, а он даст мне письмо к царю Омару, и тот купит её у меня за хорошую цену.
Тогда я и заплачу тебе по нашему уговору.
И бедуин отвечал:
— Я согласен.
Тогда оба они направились к месту, где была заперта Нозхату, и бедуин сказал:
— Смотри, вот она там. Я позволяю тебе подойти к ней и хорошенько рассмотреть, но не пугай её и говори с ней ласково.
Торговец вошёл за перегородку и сказал девушке:
— Мир тебе, о молодая девица!
И Нозхату ответила голосом сладким, как сахар, и с самым превосходным произношением:
— И тебе мир и благословение Аллаха! Торговец был очарован этими звуками, и он сказал себе:
— Аллах! Как она привлекательна!
А Нозхату подумала:
— У этого старика почтенный и располагающий к себе вид. Дай Бог, чтобы я сделалась его невольницей, чтобы избавиться от этого грубого бедуина с его свирепым нравом! Поэтому я должна отвечать умно и дать заметить мою приветливость.
И когда торговец спросил её:
— Как ты поживаешь, молодая девушка? Она скромно тихо ответила:
— О почтенный старец, каждый человек несёт свою судьбу, как говорит наш пророк Магомет, да будет над ним благословение Аллаха! Когда торговец услышал это, ум его затрепетал от радости, и он сказал себе:
— Без сомнения, я получу за неё от царя Омара, что хочу! Потом он обратился к бедуину и сказал:
— Эта невольница восхитительна! Сколько ты за неё хочешь? А бедуин вскричал:
— Как ты смеешь говорить такое! Теперь она вообразит, что в самом деле восхитительна, и я потеряю над нею всякую власть! Ступай вон!
Тогда купец понял, что бедуин - грубое животное; поэтому он попытался выйти из затруднения, сказав:
— О шейх бедуинов, я покупаю её, несмотря на все её недостатки! Я предлагаю за неё сто золотых динариев, кроме залога и пошлин, которые беру на себя. Но бедуин закричал в бешенстве:
— Иди прочь!
И за двести динариев не уступлю я даже старой тряпки, которою покрыта её голова! Я оставлю её при себе и увезу в пустыню пасти верблюдов и молоть зерно!
А так как торговец не двигался с места, бедуин закричал ему:
— Я ничего не продаю! Поворачивайся и уходи, а не то услышишь от меня вещи, которые тебе не понравятся!
Тогда купец подумал: «Без всякого сомнения, этот бедуин необыкновенный глупец! Но я всё же сумею заставить его выпустить добычу, потому что эта девушка стоит целого клада драгоценностей». Поэтому, удерживая бедуина за край плаща, он спокойно сказал ему:
— О шейх бедуинов, не волнуйся! Я вижу, ты не привык к покупкам и продажам. Для этих дел нужно много терпения и умения. Поверь, я дам тебе всё, что ты хочешь. Но прежде мне нужно взглянуть на лицо невольницы, как всегда делается в таких делах.
И бедуин сказал:
— Смотри на неё, сколько хочешь, и, если хочешь, раздень донага и трогай её повсюду, как тебе угодно. Но купец, подняв руки к небу, воскликнул:
— Да хранит меня Аллах обнажать её, как невольницу! Я хочу взглянуть только на её лицо. Но на этом месте своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьдесят седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

И узнала я, о царь благословенный, что купец сказал:
— Я хочу видеть только её лицо.
И он подошёл к Нозхату и кротко спросил:
— Как твоё имя? И она ответила со вздохом:
— Моё прежнее имя - Упоение временем, а новое - Гнёт времени. При этих словах купец почувствовал, что слёзы выступили у него на глазах.
А бедуин подошёл к Нозхату с поднятою плетью и сказал:
— Что ты там болтаешь, показывай своё лицо, и делу конец!
Тогда Нозхату горестно сказала купцу:
— О почтенный старик, избавь меня от этого разбойника!
Иначе нынешнею же ночью я убью себя!
Тогда купец сказал бедуину:
— О шейх бедуинов, эта девушка только обуза для тебя. Продай её мне за какую хочешь цену! Но бедуин снова закричал:
— Ты должен назначить цену, иначе я увезу её в пустыню пасти верблюдов!
Тогда купец сказал:
— Семьдесят тысяч динариев! Но бедуин ответил:
— Знай, о купец, что я истратил на одни ячменные лепёшки для неё девяносто тысяч золотых динариев!
Тогда остолбеневший от безумия этого животного купец сказал:
— Но, послушай, все члены вашего племени и одной сотни динариев не проели на ячмене! Я скажу тебе моё последнее слово, и, если ты не согласишься, я пойду к нашему повелителю Шаркану и скажу ему о дурном обращении твоём с этой молодой невольницей, которую ты, конечно, украл, о разбойник! Сто тысяч динариев!
Тогда бедуин ответил:
— Уступаю!
И купец повёл бедуина и молодую невольницу к себе и полностью заплатил ему условленную сумму.
И бедуин сел на своего верблюда и отправился в Иерусалим, говоря себе: «Если сестра принесла мне сто тысяч динариев, то и брат доставит мне, по крайней мере, столько же.
А потому пойду искать его».
И, приехав в Иерусалим, он стал разыскивать Даул-Макана; но так как тот уже уехал с истопником, то корыстолюбивый бедуин не нашёл его. Что же касается молодой Нозхату... Но в это время Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьдесят восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Что касается молодой Нозхату, то добрый купец привёл её в дом свой, дал ей богатое одеяние, потом пошёл к золотых дел мастерам и ювелирам, и выбрал для неё драгоценные украшения, и отнёс их домой, и передал ей в руки, и сказал:
— Теперь я требую от тебя, чтобы ты, когда я приведу тебя к нашему правителю Шаркану, сказала ему в точности, за какую именно цену я тебя купил, чтобы и он не забыл упомянуть о ней в письме, которое я желаю получить от него к царю Омару.
И я хотел бы, чтобы Шаркан дал мне пропускной лист на то, чтобы товары мои не оплачивались бы пошлинами и сборами при въезде в Багдад. При этих словах Нозхату вздохнула, и глаза её омочились слезами.
Тогда купец спросил:
— О дочь моя, почему каждый раз, как я называю Багдад, слёзы появляются у тебя на глазах? Разве у тебя есть там кто-нибудь, кого ты любишь, родственник или купец? Тогда Нозхату сказала:
— Клянусь Аллахом! Я не знаю там никого кроме самого царя Омара. Я воспитывалась в его дворце вместе с его родной дочерью.
И он был очень расположен ко мне; и всякая моя просьба была бы для него священна.
И потому, если ты желаешь от него милости, принеси мне перо, чернильницу и лист бумаги, и я напишу письмо, которое ты передашь в собственные руки царя Омара, и скажешь ему:
— О царь, твоя невольница Нозхату испытала превратности судьбы; и она была куплена и меняла господ и дома; и в настоящую минуту она находится в доме твоего представителя в Дамаске.
И она шлёт тебе поклон и пожелание мира!

 Услышав эти необычайные слова, купец был на вершине удивления, и в его сердце возросло расположение к Нозхату; и преисполненный уважения к ней, он спросил:
— О чудная девушка, ты наверняка была похищена из дворца.
И, вероятно, ты сведуща в науках и в чтении Корана.
И Нозхату сказала:
— Я знаю Коран и медицинские науки; комментарии к сочинениям Гиппократа, к которым сама составила примечания; я читала философские книги и логику; я чертила все геометрические фигуры; я говорила со знанием дела об архитектуре; я долго изучала гигиену, синтаксис, грамматику и историю языка; я посещала общество учёных, и я сама автор нескольких книг о красноречии и арифметике; и я запомнила всё, чему училась!
И я напишу тебе это письмо хорошо рифмованными стихами, чтобы во время пути в Багдад ты мог иметь удовольствие читать его, не нуждаясь в книгах для дороги, потому что оно будет услаждать твое уединение!

 Тогда бедный купец остолбенел от удивления и воскликнул:
— О Аллах! Счастливо жилище, которое приютит тебя!
И как счастлив будет тот, кто будет жить под одним кровом с тобою!
И он почтительно принёс ей чернильницу и другие принадлежности.
И Нозхату взяла калам, обмакнула его в пропитанный чернилами тампон, попробовала его сперва на ногте и написала все, как говорила.
И когда она закончила, то посыпала песком лист бумаги и подала его купцу, который почтительно взял его, приложил к губам, потом ко лбу, спрятал в кусок атласной материи и воскликнул:
— Слава Тому, Который создал тебя, о дивное существо! В этом месте своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила пятьдесят девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

И узнала я, о царь благословенный, что купец не знал, чем угодить своей гостье; и он выказывал ей все знаки уважения и восхищения; и подумал он, что нужно предложить ей пойти в гамам.
И он позвал лучшую массировщицу и сказал ей, что она должна заботиться о молодой девице, и прибавил:
— А когда она вымоется, ты позовешь меня.
И пока Нозхату мылась, купец пошёл на базар, и купил разного рода плоды и сорбеты, и поставил все это на место, на котором Нозхату должна была одеваться.
И массировщица по окончании купанья завернула Нозхату в надушенные полотенца, и обе они принялись есть плоды и пить сорбеты.
И в эту минуту пришёл купец, неся ящик из сандалового дерева.
И он открыл его, призывая имя Аллаха, и приступил к одеванию Нозхату, чтобы вести её затем к Шаркану. Купец подал тонкую шёлковую рубашку и вытканный золотом головной шарф, стоивший тысячу динариев.
Потом надел ей платье, все вышитое золотыми нитями, а на ноги - башмаки из красного сафьяна, усеянные золотыми блестками и украшенные цветами, в которые вкраплены были жемчужины и драгоценные камни.
Потом он продел ей в уши подвески из жемчуга, каждая из которых стоила по тысяче золотых динариев, а на шею надел золотое ожерелье филигранной работы и опоясал её десятью рядами янтарных шариков и золотых полумесяцев; и в каждом янтарном шарике горел рубин, а в каждом полумесяце было девять жемчужин и десять бриллиантов. Так была одета Нозхату, и было на ней украшений более, чем на сто тысяч золотых динариев.

 Тогда купец вышел с нею из гамама, и все прохожие изумлялись её красоте и убранству и восклицали:
— О Аллах! Блажен человек, кому она принадлежит!
И купец прибыл во дворец, вошёл к Шаркану, поцеловал землю между рук его и сказал:
— Я принёс тебе несравненный подарок, соединяющий в себе все качества и упоения!
Тогда Шаркан сказал ему:
— Поспеши показать мне его!
И купец поставил Нозхату перед своим повелителем. Но Шаркан не узнал в этой красавице сестру свою, которую, впрочем, никогда и не видел по причине зависти, которую почувствовал при рождении брата своего Даул-Макана.
И беспредельно было его восхищение при виде этого дивного стана и дивных форм, в особенности же, когда купец прибавил:
— Кроме красоты, дарованной ей природой, она сведуща во всех гражданских, политических и математических науках.
И она может ответить на все вопросы величайших учёных Дамаска и всего государства. Ни минуты не колеблясь, Шаркан сказал купцу:
— Скажи казначею, чтобы он уплатил тебе её стоимость!
Тогда купец сказал:
— О доблестный царевич, девушку эту я предназначал твоему отцу, но твоё желание господствует у меня в уме и сердце! Взамен же я прошу тебя освободить от пошлин и налогов мои товары.
И Шаркан сказал:
— Дарую тебе это. Но скажи мне, во что обошлась тебе эта молодая девица? И купец ответил:
— В сто тысяч золотых динариев. Шаркан тотчас же призвал казначея и сказал ему:
— Уплати немедленно этому почтенному купцу двести тысяч золотых динариев и сверх того ещё сто двадцать тысяч.
И кроме, того пусть отныне знают, что с него не должно требовать никакого налога.
Затем Шаркан призвал четырёх дамасских кади и сказал им... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила шестидесятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТИДЕСЯТАЯ

Призвав кади, Шаркан сказал им:
— От сей минуты я дарую свободу этой молодой невольнице и делаю её своею супругой.
И кади написали свидетельство об освобождении Нозхату, а потом и её брачный договор, скрепив его печатью.
А Шаркан велел раздать большое количество золота всем присутствующим, чтобы заявить о своей радости.
Затем Шаркан отпустил всех присутствовавших кроме кади и купца.
И он сказал им:
— Хочу, чтобы вы выслушали слова, которые скажет нам эта молодая девица для доказательства своего красноречия.
И Шаркан велел поставить молодую девицу за занавес, чтобы она могла свободно говорить, не стесняясь перед чужими людьми.
И как только занавес опустился, служанки окружили свою новую госпожу и помогли ей освободиться от некоторых одежд; и они восхищались ею и удивлялись её совершенствам, и в радости своей целовали ей руки и ноги.
И они восхищались её вежливостью и красотою, её обращением и умом, и говорили друг другу:
— Нам сказали, что это освобождённая невольница, но, поистине, она может быть только царицей и дочерью царя.
И тогда Шаркан позвал её с той стороны занавеса и сказал:
— О прелестная девушка, посвящённая во все науки и украшение нашего века, мы готовы выслушать от тебя несколько дивных слов!
Тогда молодая Нозхату голосом сладким, как сахар, ответила из-за занавеса:
— Твое желание - приказ, и, чтобы удовлетворить его, я скажу, о господин мой, слова о трёх вратах жизни.

СЛОВА О ТРЕХ ВРАТАХ ЖИЗНИ


 И Нозхату, стоя за занавесом, сказала:
— Прежде всего, о доблестный Шаркан, скажу о первых вратах: об искусстве поведения. Знай же, что жизнь имеет цель, и что цель жизни заключается в развитии усердия. Главное же и прекраснейшее усердие - рвение к вере.

 Но никто не достигает его иначе, как путём горячей и страстно-деятельной жизни.
И такою жизнью можно прожить во всех четырёх великих путях человечества: в управлении государством, в торговле, в земледелии и в ремёслах. Что касается управления государством, необходимо, чтобы те немногие, которые призваны управлять миром, были одарены великим политическим знанием, совершенною тонкостью ума и совершенным искусством управления.
И ни в каком случае не должны они руководиться своим нравом, а только великим замыслом, цель которого - всевышний Аллах.
И наш пророк Магомет (да будут над ним мир и благословение!) сказал: «Две силы управляют миром, и, если они прямы и чисты, мир идёт по прямому пути; если же они испорчены и дурны - мир впадает в испорченность; это - власть и наука».
И мудрый сказал: «Царь должен быть стражем веры, всего священного, а также прав своих подданных. Но прежде всего он должен заботиться о поддержании согласия между теми, кто владеет пером, и теми, кто владеет мечом: потому что тот, кто не уважает владеющего пером, падёт и встанет горбатым».
И великий Кезра, царь персидский, написал однажды своему сыну, которому он поручил главное из своих войск: «О сын мой»...

 Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно приостановила свой рассказ. Но когда наступила шестьдесят первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Великий Кезра написал однажды своему сыну: «О сын мой, не поддавайся жалости, она нанесла бы ущерб твоей власти, но не поступай и слишком жестоко, потому что жестокость породила бы среди твоих солдат возмущение!»

 Известно нам также следующее: Один араб пришёл к халифу Абу-Джаффару-Абдаллах-аль-Мансуру и сказал ему:
— Мори голодом свою собаку, если хочешь, чтоб она тебя слушалась.
И калиф рассердился на араба.
И араб сказал ему:
— Но смотри также, чтобы прохожий не дал куска хлеба твоей собаке, потому что тогда она убежала бы от тебя и пошла бы за прохожим!
Тогда аль-Мансур понял и воспользовался советом, и отпустил он араба с подарком.
Рассказывают также, что халиф Абд-Эль-Малек-бен-Меруан написал однажды так брату своему: «Ты можешь обходиться без своих советников и писцов, потому что они будут сообщать тебе только то, что тебе самому известно; но никогда не пренебрегай своим врагом: только от него узнаешь ты истинную силу твоих войск».

 Говорят, что достойный удивления калиф Омар-ибн-аль-Хаттаб любил повторять следующие слова: «Нет богатства, которое стоило бы больше, чем ум, нет лучшего пробного камня, чем развитие ума, и нет славы большей, чем та, которая дается изучением и знанием».
И тот же Омар сказал: «Есть три разряда женщин: добрая мусульманка, которая озабочена только мужем и смотрит только на него; мусульманка, которая в браке видит только возможность иметь детей; и блудница, служащая ожерельем на шее всех. Так и мужчин три разряда: мудрый, который размышляет и поступает обдуманно; ещё более мудрый, который размышляет и спрашивает совета у просвещённых людей; и, наконец, безумный, у которого нет никакого суждения и который никогда не спрашивает совета у мудрых».
И в то время, как Нозхату хотела развивать эту мысль, она услышала, что по другую сторону занавеса кади восклицали:
— О Аллах! Никогда не слышали мы таких прекрасных слов, как те, которые сказала эта молодая девица; но мы хотели бы теперь услышать что-нибудь о двух других вратах!
Тогда Нозхату искусно перешла к другому и сказала:
— Я буду говорить об усердии на трёх других путях человеческой жизни, а теперь время сказать о вторых вратах. Это врата хорошего обхождения и развития ума. Они самые широкие из всех, потому что это врата совершенств. В них входят только те, над главою которых покоится прирожденное благословение. Я приведу вам только некоторые их черты... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно приостановила свой рассказ. Но когда наступила шестьдесят вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Я приведу вам только некоторые их черты. Однажды халифу Моавиаху доложили о забавном колченогом Аба-Бар-бен-Каиса, который ждал у дверей.
И халиф сказал:
— Скажите ему, чтобы он вошёл.
И колченогий вошёл, и халиф сказал ему:
— О Аба-Бар, что ты думаешь обо мне!
И колченогий ответил:
— Но моё ремесло состоит в том, что я брею головы, подстригаю усы, ухаживаю за ногтями, выдергиваю волоски, чищу зубы и иногда пускаю кровь из дёсен.
Тогда халиф сказал ему:
— А что ты думаешь о себе самом? И колченогий Аба-Бар сказал:
— Я ставлю одну ногу перед другой и медленно передвигаю её, следя за нею глазом. Халиф спросил ещё:
— А что ты думаешь о своих начальниках? Тот ответил:
— Я им кланяюсь, не делая других движений, и жду ответа на мой поклон.
Тогда халиф спросил:
— А что ты думаешь о своей жене? И Аба-Бар ответил:
— Моя супруга, как и все женщины, была сотворена из последнего ребра, которое было плохим и искривленным. - А что ты делаешь, когда хочешь с нею спать? Он ответил:
— Я говорю с ней ласково, чтобы расположить её к себе, потом горячо целую её, а когда она придет в то состояние, которое ты понимаешь, о эмир правоверных, я ложусь и делаю своё дело. После этого я бегу совершать омовение и славлю Аллаха за его благодеяния!
Тогда халиф воскликнул:
— Ты прекрасно ответил, и потому я хотел бы, чтобы ты попросил у меня чего-нибудь.
А колченогий Аба-Бар сказал:
— Я попрошу только о том, чтобы правосудие было одинаково для всех!
А халиф Моавиах сказал:
— Если бы во всей Иранской стране был только один такой мудрец, этого было бы достаточно.

 Вот и в царствование халифа Омара-ибн-аль-Хаттаба казначеем был старый Моаикаб... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно приостановила свой рассказ.
А когда наступила шестьдесят третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

В царствование халифа Омара-ибн-аль-Хаттаба казначеем был старый Моаикаб.
И младший сын Омара пришёл однажды к нему, и Моаикаб дал ребёнку серебряную драхму. Но некоторое время спустя халиф призвал Моаикаба к себе и сказал ему:
— О расточитель! Что ты сделал! Эта серебряная драхма есть кража у всего мусульманского народа!
И Моаикаб признал, что то была ошибка, и во всю остальную жизнь свою не переставал говорить:
— Где найдется на земле столь великий человек, как Омар?

 Рассказывают также, что халиф Омар вышел однажды погулять ночью в сопровождении почтенного Аслам-Абу-Зеида.
И увидел он вдали пылающее пламя, и подошёл, и увидел бедную женщину, разжигавшую костёр под котелком; и около неё было двое тщедушных детей, которые жалобно стонали.
И Омар сказал:
— О женщина! Что же делаешь ты здесь в холодную ночь? Она же ответила:
— Я согреваю воду, чтобы дать напиться моим умирающим от голода и холода детям; но наступит день, когда Аллах спросит у халифа Омара за то, что мы находимся в такой нищете.
Тогда переодетый халиф спросил:
— Но разве ты думаешь, что Омар знает о твоей нужде? И она ответила:
— Зачем же ему быть халифом, если он не знает о нужде каждого из своих подданных? Тогда халиф сказал Асламу-Абу-Зеиду:
— Пойдём скорей отсюда!
И он быстро дошел до своих амбаров и вытащил мешок с мукой и кувшин, наполненный бараньим жиром, и сказал:
— Помоги мне взвалить это на спину, о Абу-Зеид! Но тут Абу-Зеид воспротивился:
— Позволь мне нести все это, о эмир правоверных! Но халиф сказал:
— Разве тебе придётся нести тяжесть моих грехов в день воскрешения мёртвых? И заставил он взвалить на свои плечи и мешок, и кувшин с бараньим жиром.
И подойдя к бедной женщине, он положил жир и муку в котелок над костром, и сам наклонялся над огнём, чтобы раздувать его. Когда же пища была готова, Омар предложил её женщине и маленьким детям, и они наелись досыта.
И Омар оставил им мешок с мукой и кувшин с жиром и ушел, говоря Абу-Зеиду:
— О Абу-Зеид, свет этого огня просветил меня!

 В этом месте своего рассказа Шахразада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила шестьдесят четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

И узнала я, о царь благословенный, что молодая Нозхату продолжала так:
— Однажды родственник Омара, Гафза, пришёл к нему и сказал:
— О эмир правоверных, последний поход твой доставил тебе много денег.
Потому я по праву родства пришёл попросить их у тебя немножко. Но Омар ответил ему:
— О Гафза, Аллах поставил меня стражем достояния мусульман. Я не прикоснусь к нему ради моего родства с твоим отцом, и так не будут нарушены интересы всей совокупности моего народа!
Тут Нозхату на минуту умолкла, а потом сказала:
— Теперь я буду говорить о третьих вратах; это врата добродетели. Я буду приводить примеры из жизни сподвижников Пророка и праведных людей из мусульман. Нам передают, что Гассан-аль-Бассри сказал: «Нет ни одного человека, который перед смертью не пожалел бы о трёх вещах: о том, что ему не удалось воспользоваться всем, что он скопил в течение своей жизни, о том, что ему не удалось достичь того, на что он постоянно надеялся, и о том, что не мог осуществить долгое время обдумываемый замысел».

 Когда Абдаллах-бен-Шеддад почувствовал приближение смерти, он призвал сына своего и сказал:
— Вот мои последние советы: храни благочестие по отношению к Аллаху у себя дома и в обществе людей; будь всегда правдив в своих речах; всегда прославляй Аллаха за его дары, потому что благодарение ведет за собою новые благодеяния.
И знай, сын мой, что счастье не в накопленном богатстве, а в благочестии; Аллах же даст тебе всё.
Рассказывают также, что, когда благочестивый Омар-бен-Азиз сделался халифом, он собрал всех членов своей семьи, которые были очень богаты, и заставил их отдать ему все свои богатства, которые он немедленно возвратил в казну.
Тогда все они пошли к Фатиме, тетке халифа, которую Омар очень уважал, и просили её вывести их из затруднения.
И Фатима пошла к халифу, молча села на ковёр и после того, как халиф спросил её о причине визита, сказала:
— О эмир правоверных, тебе известно, но какой причине я пришла сюда.
Тогда Омар-бен-Азиз сказал:
— Аллах послал своего пророка Магомета для того, чтобы он был бальзамом для людей и утешением для будущих поколений.
Тогда Магомет взял всё, что счел нужным, но оставил людям поток для утешения жажды до конца веков. На мне же, халифе, лежит долг не давать этому потоку ни уклоняться от его пути, ни затеряться в пустыне.

 Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила шестьдесят пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

И узнала я, о царь благословенный, что молодая Нозхату так продолжала свой рассказ:
— Тогда Фатима, услыхав такой ответ халифа, пошла к его родственикам и сказала им:
— Вы не ведаете, как богаты вы тем, что имеете халифом Омара-ибн-Азиса!

 И тот же халиф Омар-ибн-Азис, умирая, собрал вокруг себя всех детей своих и сказал им:
— Благоухание бедности приятно Господу!
Тогда один из присутствовавших, Мосслим-ибн-Малек, сказал:
— О эмир правоверных, как можешь ты оставлять детей своих в бедности, когда ты мог бы сделать их богатыми, черпая из казны? Тогда умирающий халиф сильно вознегодовал и сказал:
— О Мосслим, мне пришлось присутствовать на погребении одного из моих предшественников, и глаза мои видели нечто и поняли.
И тогда я поклялся себе не поступать так, как он поступал при своей жизни, если когда-нибудь мне придётся быть халифом.

 И узнала я, что в царствование Омара-ибн-Азиса один человек отправился повидаться с другом своим, пастухом, и увидел он среди стада двух собак дикого вида и спросил:
— На что тебе эти ужасные собаки? А пастух ответил:
— Это не собаки, а ручные волки. Они не приносят вреда стаду, потому что я голова и управляю ими.
А когда голова здорова, то здорово и тело.
А однажды халиф Омар-ибн-Азис проповедовал с кафедры, построенной из высохшей грязи.
И один из присутствовавших сказал ему:
— О эмир правоверных, эта кафедра недостойна халифа, ибо она не окружена даже цепью. Позволь нам соорудить её. На что халиф ответил:
— О неужели вам бы хотелось, чтобы в день суда Омар явился с обрывком этой цепи на шее?

 Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла. Но когда наступила шестьдесят шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

И узнала я, что после этого молодая Нозхату продолжала:
— О эмир правоверных, слышала я, что жил царь из предшественников твоих, и он сказал однажды сидевшим вокруг него:
— О скажите, есть ли между вами кто-нибудь, знавший царя, равного мне по благополучию и по щедрости? Среди же присутствовавших находился человек, освященный паломничеством и одарённый истинною мудростью, и сказал он:
— О царь, слава твоя и благополучие вечны или преходящи, как и все прочее? И царь ответил:
— Преходящи. Человек же ему:
— Как же можешь ты ставить такой важный вопрос о предмете, столь преходящем и за который ты когда-нибудь должен будешь держать ответ? Царь отвечал:
— Ты сказал истину, о достойнейший! Что же должен я теперь делать? Человек же сказал:
— Ты должен очистить себя.
Тогда царь снял с себя корону, и надел платье пилигрима и пошёл в священный город.

 В эту минуту из-за занавеса раздались восклицания кади и купца:
— Ия Аллах! Как это восхитительно!
Тогда Нозхату прервала свой рассказ и сказала:
— Эти ворота добродетели заключают в себе так много ещё более высоких примеров, что мне невозможно было бы рассказать обо всех в один день! В этом месте своего рассказа Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно отложила его до следующего раза.
А когда наступила шестьдесят седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

И дошло до меня, о царь благословенный, что Нозхату с этими словами умолкла.
Тогда кади воскликнули:
— О царь нашего времени, эта молодая девушка - чудо всех веков! Мы не видели никого, кто бы мог сравниться с нею.
И, сказав так, они встали, поцеловали землю между рук Шаркана и вышли своей дорогой.
Тогда Шаркан позвал своих слуг и сказал им:
— Вы должны поспешить с приготовлениями к свадьбе.
И служители немедленно приготовили всё, что было им приказано.
И с наступлением вечера начался пир, столы были накрыты, и подано было всё, что может удовлетворить чувства и радовать глаз.
И все приглашенные ели и пили досыта.
Тогда Шаркан велел позвать всех знаменитых певиц Дамаска, и дворец наполнился звуками, и радость наполнила все сердца. С наступлением же ночи весь дворец засиял огнями, а эмиры и визири приветствовали Шаркана и желали ему всех благ.

 И в то время придворные женщины повели Нозхату в спальню, и раздели её, и хотели приступить к омовениям, но увидели, что это излишне для её благоухающего тела.
Тогда женщины дали Нозхату советы, которые обыкновенно даются молодым девицам в брачную ночь, пожелали ей всяких радостей и, надев на неё только тонкую рубашку, оставили её одну на постели.
А Шаркан далек был от мысли, что эта чудная девушка - его сестра. Поэтому в эту ночь он сочетался с молодой Нозхату, и радости обоих были велики; и с той же ночи Нозхату понесла, не преминув сказать об этом Шаркану.

 И Шаркан был чрезвычайно обрадован, и наутро он приказал врачам записать этот счастливый день; и позвал он своего секретаря и продиктовал ему письмо отцу своему, царю Омару, в котором сообщал, что женился на молодой девице, купленной им у одного торговца, одарённой красотою, мудростью и всеми совершенствами знания и воспитания; что он дал ей свободу, чтобы сделать её своею законною супругою, и что он имеет намерение послать её в Багдад для посещения отца своего, сестры своей Нозхату и брата своего Даул-Макана. По написании письма, Шаркан запечатал его и отдал гонцу, который немедленно отправился в Багдад и по прошествии двадцати дней возвратился с ответом от царя Омара.
И в этом ответе было написано так... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила шестьдесят восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Говорили мне, что царь писал так:
«Письмо это пишет огорчённый, подавленный горестью и печалью царь Омар возлюбленному сыну своему Шаркану. Знай, что после отъезда твоего в Дамаск, стены дома так давили мою душу, что, изнемогая от печали, я поехал на охоту дабы рассеять моё огорчение.
И оставался я на охоте в течение месяца, в конце которого узнал, что брат твой Даул-Макан и сестра твоя Нозхату уехали с пилигримами. Они воспользовались моим отсутствием, и брат твой убежал с сестрою своею, взяв с собою так мало, что едва могло хватить на дорожные расходы.
И теперь у меня нет известий о детях моих; пилигримы вернулись без них, и никто не может сказать мне, что с ними сталось.
И я облекся по ним в траур и утопаю в печали. Шлю пожелания мира тебе и всем, кто с тобою!»

 Несколько месяцев спустя Шаркан решился рассказать своей супруге о несчастии, постигшем его отца; раньше же он не хотел тревожить её, потому что она была беременна. Теперь же, когда она родила, Шаркан вошёл к ней и взял дочку на руки.
И в то время, как он смотрел на неё, он увидел у неё на шее, на золотой цепочке, один из драгоценных камней Абризы. Увидев его, Шаркан так заволновался, что закричал:
— Откуда у тебя этот камень, о невольница? При слове «невольница» Нозхату, задыхаясь от гнева, вскричала:
— Как смеешь ты звать меня невольницей, когда я твоя царица?! Тайна не может долее сохраняться! Я Нозхату-Заман, дочь царя Омара-аль-Немана!
И когда Шаркан услышал эти слова...

 Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла. Когда же наступила шестьдесят девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

И узнала я, что, когда Шаркан услышал такие слова, он остолбенел от ужаса; потом он стал бледнеть и упал без чувств. Когда же он пришёл в себя, то спросил Нозхату:
— Действительно ли ты дочь царя Омара? Драгоценный камень на шее девочки доказывает, что это правда; но дай мне ещё и другие доказательства.
Тогда Нозхату рассказала ему свою историю, и Шаркан сказал себе: «Как мог я жениться на собственной сестре! Чтобы поправить дело, я выдам её замуж за одного из моих приближенных».
И Шаркан сказал:
— О Нозхату, знай, что ты моя сестра, потому что я Шаркан, сын царя Омара, но ты никогда не слышала обо мне во дворце нашего отца! Да простит нас Аллах!

 Когда Нозхату услышала эти слова, она испустила громкий крик и начала бить себя по лицу, говоря:
— Мы совершили страшную ошибку! Что отвечу я отцу и матери, когда они спросят:
— Откуда у тебя эта девочка? И Шаркан сказал:
— Лучше выдать тебя замуж за моего придворного; ты сможешь воспитывать нашу девочку в его доме, как будто это его собственная дочь, и никто ничего не узнает. Это лучший способ поправить дело.
И тогда Нозхату сказала ему:
— Я согласна, но ты должен выбрать имя для нашей дочери.
И Шаркан ответил:
— Я назову её Кудая-Фаркан.
И Шаркан призвал своего старшего придворного, выдал за него замуж Нозхату и щедро одарил его.
И старший придворный увел Нозхату и её дочь к себе в дом и окружил её почётом и щедростью, а девочку поручил кормилицам и служанкам.
А Даул-Макан и истопник гамама собирались между тем ехать в Багдад с дамасским караваном.

 Тем временем прибыл другой гонец от царя Омара со вторым письмом Шаркану.
И вот что было в этом письме: «О возлюбленный сын мой, ты должен по получении этого письма прислать ко мне с караваном молодую супругу твою, которую я очень желаю увидеть, в особенности желая испытать её знания и развитие её ума.
Потому что во дворец мой только что прибыла почтенная старая женщина с пятью отроковицами.
И они знают всё, что может узнать человек в науках. Язык бессилен описать все качества этих отроковиц и мудрость старухи, потому что они обладают всеми совершенствами. Поэтому я пожелал оставить их у себя во дворце, и я спросил у старухи их цену, и она ответила:
— Я могу продать их за сумму, составляющую ежегодную дань с Дамаска.
И я согласился на эту цену и оставил их во дворце, в ожидании скорой присылки ежегодной дани, которую жду от твоей заботливости, о дитя моё!
И не забудь прислать ко мне и молодую супругу твою, знания которой будут нам полезны, чтобы судить об учёности пяти отроковиц. Обещаю, что если твоя супруга победит их своею учёностью и развитием ума, то я пришлю тебе этих отроковиц в дар и сверх того подарю тебе ежегодную дань с Багдада».
И когда Шаркан прочитал это письмо отца своего... В этом месте своего рассказа Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила семидесятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМИДЕСЯТАЯ

Дошло до меня, что Шаркан, прочитав это письмо, призвал к себе зятя своего и сказал ему:
— Пошли сейчас же за невольницею, которую я выдал за тебя замуж.
И Нозхату пришла, прочитала письмо и сказала:
— Горячее желание моё - увидеть родных моих, и я прошу тебя отпустить меня вместе с супругом, чтобы я могла рассказать нашему отцу, что случилось со мною и бедуином, и как он продал меня купцу, и как купец продал меня тебе, и как ты выдал меня замуж за старшего придворного, разведясь со мною ранее, чем провёл первую ночь.
И Шаркан позвал старшего придворного и сказал ему:
— Ты отправишься в Багдад во главе каравана, отвозящего отцу моему дань города Дамаска, и возьмешь с собою супругу твою.
И старший придворный отвечал:
— Слушаю и повинуюсь.
Тогда Шаркан велел приготовить для путешествия великолепные носилки и прекрасного верблюда, а другие носилки для Нозхату, и дал старшему придворному письмо к царю Омару, и простился с ними, оставив у себя девочку по имени Кудая-Фаркан, на шее у которой висел на золотой цепочке один из драгоценных камней несчастной Абризы. Он поручил девочку дворцовым кормилицам, и, когда Нозхату убедилась, что её дочка ни в чём не нуждается, она уселась на верхового верблюда и заняла место с супругом своим во главе каравана. В эту ночь истопник и Даул-Макан, гулявшие по Дамаску, увидели верблюдов, мулов и людей с факелами.
И Даул-Макан спросил у одного из слуг:
— Кому принадлежат все эти вьюки? А человек отвечал:
— Это дань Дамаска царю Омару.
И когда Даул-Макан спросил, кто начальник каравана, ему ответили:
— Старший придворный, муж молодой невольницы, которая сведуща в науках.
Тогда Даул-Макан заплакал, вспомнил о сестре своей Нозхату и родном крае; и он сказал истопнику:
— Поедем за этим караваном!
И истопник согласился и приготовил все нужное, приладив вьючное седло к ослу и мешок с припасами, и помог Даул-Макану сесть на осла.
Тогда Даул-Макан сказал ему:
— Садись позади меня. Но истопник не согласился, говоря:
— Если случится, что я очень устану, я сяду на один час позади тебя, чтобы отдохнуть.
Тогда Даул-Макан сказал:
— О брат мой, я ничего не могу сказать теперь; но по приезде я сумею вознаградить тебя за твою верную службу и преданность.
Между тем караван, пользуясь ночной прохладой, двинулся в путь; истопник пешком, а Даул-Макан на осле последовали за ним, а старший придворный и супруга его Нозхату, окружённые многочисленною свитою, ехали впереди на породистых верблюдах.
И шёл караван всю ночь до восхода солнца.
А когда стало слишком жарко, сделали привал под тенью кучки пальм.
А после снова пустились в путь и шли, пока не дошли на близкое расстояние от Багдада, и это узнали по свежему ветерку, который мог дуть только из Багдада. Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила семьдесят первая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

И узнала я, что когда на Даул-Макана повеяло ветром родного края, сердце его наполнилось воспоминанием о сестре его, и стал он думать о горести родителей, когда они увидят его возвращающегося без неё; и заплакал он, и проговорил такие строчки:

 
О ты, предмет любви моей! Ужель
Приблизиться к тебе не суждено мне?
Предмет любви!.. Ужель молчанье это
Восторжествует над моей мольбой?


 Тогда истопник сказал ему:
— Довольно слёз. К тому же мы сидим у палатки старшего придворного и его супруги. Но он отвечал:
— Не мешай мне проливать слёзы и петь стихи, которые хоть немного гасят пламя моего сердца!
И, не слушая истопника, он повернулся лицом к Багдаду и продолжил.
А в эту минуту Нозхату в своей палатке не могла заснуть, предаваясь печальным мыслям, и она услышала голос, певший такие стихи:

 
Блаженства луч сверкнул и вновь померк.
Но вслед за тем сгустился сумрак ночи
Ещё черней. Так для меня утратил
Свой нежный вкус тот кубок дорогой,
В котором с другом пил я наслажденье.


 И Нозхату, услышав это пение, позвала евнуха, спавшего у входа в её палатку, и сказала ему:
— Беги скорее за человеком, который спел эти стихи и приведи его ко мне!
Тогда евнух сказал:
— Но я спал и ничего не слышал! Она же сказала ему:
— Так нужно! Тот, кого найдёшь ты не спящим, и будет певец, которого голос я только что слушала.
И евнух пошёл искать певца. Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила семьдесят вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

И узнала я, что евнух пошёл искать человека, который пел. Но напрасно смотрел он во все стороны, - не спящим он нашёл только истопника гамама, так как Даул-Макан лишился чувств от своей тоски.
А истопник при виде евнуха, казавшегося при свете луны рассерженным, испугался, думая, что Даул-Макан своим пением разбудил супругу старшего придворного, и прикинулся спящим. Но евнух уже заметил его и спросил:
— Это ты пел стихи, которые слышала моя госпожа? Но истопник воскликнул:
— О нет, это не я! Евнух спросил:
— Так кто же тогда? Укажи его мне, ведь ты слышал и видел его, так как не спал.
А истопник, испугавшись за Даул-Макана, ответил:
— Я скажу тебе всю правду! Пел кочевник, только что проехавший здесь на верблюде.
И он-то и разбудил меня своим проклятым голосом! Евнух не поверил, но вернувшись к своей госпоже, сказал:
— Это кочевник, который уже уехал на своём верблюде!

 Тем временем Даул-Макан очнулся, и в душе его возникли далекие видения; и в сердце его зазвучали голоса невидимых флейт, и овладело им непреодолимое желание вылить в песне всё то, что наполняло его душу.
И сказал он истопнику:
— Я хочу пропеть дивные стихи, которые успокоят моё сердце!
Истопник же сказал:
— Разве ты не знаешь, что случилось? Только вежливым обращением с евнухом удалось мне избавить нас от погибели.
А Даул-Макан спросил:
— О чем ты говоришь? Истопник ответил:
— Сюда приходил евнух с перекошенным злобою лицом, и он осматривал всех спавших людей; и он спросил меня, не мой ли голос был слышен. Но я ответил:
— Это пел кочевник, проезжавший на верблюде! Но он не вполне поверил, и, уходя, сказал:
— Если ты услышишь этот голос, схвати того человека и выдай его мне, чтобы я мог привести его к госпоже моей!
Тогда Даул-Макан воскликнул:
— Кто же может запретить мне петь стихи, которые мне нравятся? Я непременно должен петь!
И пусть будет, что будет!
Истопник же сказал:
— Разве ты забыл, что вот уже полтора года, как ты со мною, и ни в чём ты не мог упрекнуть меня? Зачем хочешь ты теперь заставить меня уйти? Молю тебя, не нарушай покоя своими стихами, которые, я это признаю, полны красоты! Но Даул-Макан не в силах был удержаться и запел во весь голос:

Мы знали дни веселия и смеха,
Мы знали ночи сладостных улыбок!
Ах, где вы, где вы, радостные дни,
Когда с прелестной Нозхату-Заман
Там расцветал Даул-Макан прекрасный


 И, пропев эти слова, он упал без чувств, а истопник прикрыл его своим плащом.
А Нозхату, услышав стихи, в которых приводилось её имя и имя брата, сперва задохнулась от рыданий, а потом закричала евнуху:
— Человек, который пел в первый раз, только что пропел и во второй раз! Клянусь Аллахом, если ты не приведешь его ко мне немедленно, я велю дать тебе палок! Возьми же сто динариев, дай их человеку, который пел, и попроси его прийти сюда; а если он откажется, дай ему этот кошелёк, в котором тысяча динариев, и не медли! Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила семьдесят третья ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

И дошло до меня, что евнух опять пошёл искать человека, который пел; и принялся он ходить между рядами людей, разыскивая не спящих, и подошёл к истопнику, сидевшему без плаща и, схватив его за руку, закричал:
— Это ты пел! Но остолбеневший от ужаса истопник воскликнул:
— Нет, клянусь Аллахом! Это не я! Но евнух сказал:
— Хорошо, если так, то иди и скажи это сам моей госпоже, которая не верит мне!
Тогда истопник сказал:
— О превосходный служитель, поверь мне и вернись спокойно в палатку; и если опять послышится голос, один буду виновен!
И чтобы успокоить и удалить евнуха, он наговорил ему много лестных слов.
Тогда евнух оставил его в покое; но вместо того, чтобы вернуться к своей госпоже, он спрятался неподалеку от истопника и стал следить за ним. Между тем Даул-Макан очнулся, и истопник сказал ему:
— Встань, я расскажу тебе, что приключилось с нами из-за твоих стихов!
И он рассказал ему, в чём дело. Но Даул-Макан ответил:
— О я ничего не хочу знать, и у меня нет причины сдерживать мои чувства, когда мы так близко от родины!
Тогда перепуганный истопник сказал ему:
— Именем Аллаха заклинаю тебя не петь стихов до тех пор, пока не будешь у себя дома! Пойми, что супруга старшего придворного хочет наказать тебя, потому что ты не давал ей спать, а она устала от дороги и нездорова! Но Даул-Макан, не обращая внимания на слова истопника, в третий раз возвысил голос и от всей души запел.
И тут перед ним внезапно появился евнух. Увидя это, бедный истопник так поражен был страхом, что убежал бегом и издали стал смотреть, что случится.
А евнух почтительно приблизился к Даул-Макану и сказал ему:
— Мир тебе! Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила семьдесят четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

И дошло до меня, о царь благословленный, что евнух сказал:
— О господин мой, вот уже в третий раз посылает меня госпожа моя за тобою, потому что хочет видеть тебя. Но Даул-Макан отвечал:
— Что это за собака, имеющая дерзость присылать за мною? И Даул-Макан принялся ругать евнуха.
А тот ничего не отвечал, так как госпожа приказала ему обращаться с певцом кротко и привести его добровольно. Поэтому евнух сказал ему:
— Я пришёл только для того, чтобы умолять тебя направить твои великодушные стопы в нашу сторону для разговора с моей госпожой, пламенно желающей тебя видеть. К тому же она сумеет вознаградить твоё внимание к ней.
Тогда Даул-Макан согласился встать и идти за евнухом в палатку, между тем как бедный истопник, продолжая дрожать от страха, следовал за ним издали, думая про себя:
— Какое несчастие постигает его молодость! Наверное, завтра с восходом солнца его повесят!

 А Даул-Макан и евнух пробирались между спавшими людьми и животными и, наконец, подошли к палатке Нозхату.
И евнух вошёл один, чтобы предупредить свою госпожу, говоря ей:
— Я привёл к тебе того человека. Он молод и красив, и держит он себя, как знатный человек. При этих словах Нозхату почувствовала, как ускорилось биение её сердца, и она сказала евнуху:
— Попроси, чтобы он ещё раз пропел свои стихи, а потом узнай, как его имя и откуда он родом.
Тогда евнух вышел и сказал Даул-Макану:
— Госпожа моя просит, чтобы ты спел свои стихи, а она послушает тебя в палатке.
И она хочет также знать твоё имя и откуда ты родом.
А он ответил:
— Что касается моего имени, то оно давно стёрто, а сердце моё сгорело, и тело моё разрушено.
И я стал, как пьяница, злоупотреблявший вином!
И я стал, как лунатик!
И я стал, как безумный! Когда Нозхату услышала эти слова, она принялись рыдать и сказала евнуху:
— Спроси его, не потерял ли он дорогое существо: мать, отца или брата? И евнух вышел и спросил, а тот отвечал:
— Увы, я потерял все это и сверх того потерял сестру, о которой не имею никаких вестей, потому что судьба разлучила нас!
А Нозхату при этих словах, переданных ей евнухом, сказала:
— Да пошлёт Аллах утешение этому молодому человеку и да соединит он его со всеми, кого он любит! Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила семьдесят пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

И узнала я, о царь благословенный, что Нозхату сказала евнуху:
— Пойди попроси его спеть нам стихи о горечи разлуки.
И евнух передал просьбу своей госпожи.
Тогда Даул-Макан, сидя недалеко от палатки, пропел следующие строки:

 
В стихах изящных с рифмой сладкогласной
Довольно пел я про тоску разлуки,
Про торжество жестокое её,
Про отдаленье, что меня терзало.
Теперь хочу я лишь про радость петь,
Лишь обо всём цветущем и прекрасном,
В моих стихах чеканенных искусно,
Украшенных отделкой золотой.


 Тогда Нозхату не могла более сдержать себя и лихорадочным движением руки приподняла дверную занавеску палатки, и увидела певца при свете луны.
И бросилась она из палатки с протянутыми руками, восклицая:
— О брат мой! О Даул-Макан!
И тот взглянул на молодую женщину и также узнал в ней сестру свою Нозхату.
И бросились они в объятия друг к другу, а потом оба лишились чувств. Когда евнух увидел это, он совершенно опешил; однако поспешил взять в палатке большое одеяло и покрыл их, чтобы скрыть от случайных глаз.
И скоро Нозхату очнулась, а за нею и Даул-Макан.
И он прижал сестру к груди своей, и слёзы радости залили его глаза.
Потом Нозхату пригласила брата взойти с нею в палатку и сказала:
— О брат мой, расскажи мне теперь всё, что случилось с тобою! Но Даул-Макан сказал ей:
— Нет, прежде рассказывай о себе ты!
Тогда Нозхату передала брату обо всём, случившемся с нею, не пропуская никакой подробности.
Потом она прибавила:
— Что касается мужа моего, то я сейчас познакомлю тебя с ним, и он хорошо примет тебя, потому что это очень достойный человек. Но прежде расскажи мне обо всём, что случилось с тобою!

 И Даул-Макан исполнил её просьбу, закончив рассказ свой так:
— Теперь ты знаешь, до какой степени истопник гамама был добр ко мне. Заботясь обо мне, он истратил все деньги, которые сберёг для себя; он ходил за мною днём и ночью и поступал со мною, как не всегда поступает родной отец, брат или верный друг.
И он лишал себя нищи, чтобы накормить меня, и шёл пешком, чтобы я мог ехать на его осле. Поистине, если я остался жив, то этим обязан ему!
Тогда Нозхату сказала:
— Мы вознаградим этого человека за всё, что он сделал! Потом она позвала евнуха и сказала ему:
— Добрый слуга, ты принёс мне радостную весть и можешь оставить себе кошелёк с тысячью динариев, которые я дала тебе. Беги теперь скорей к господину твоему и скажи, что я желаю его видеть!
И старший придворный тотчас же пришёл в палатку своей супруги.
И он очень удивился, увидев у неё незнакомого молодого человека среди ночи. Но Нозхату поспешила рассказать ему все о себе и брате и прибавила:
— О достойный царедворец, вместо того, чтобы жениться на невольнице, ты женился на дочери самого царя Омара!

 Старший придворный, выслушав этот необыкновенный рассказ, был наверху блаженства. Узнав, что сделался зятем царя Омара, он подумал:
— Меня, вероятно, назначат правителем лучшей из областей! Потом он приблизился к Даул-Макану и поздравил его с избавлением от всех зол и со счастливой встречей с сестрой.
И тотчас приказал слугам разбить палатку для гостя; но Нозхату сказала:
— Это не нужно, мы с братом были так долго в разлуке, что рады будем жить под одним кровом до возвращения домой.
И старший придворный ответил:
— Пусть будет так, как ты желаешь! Потом он прислал им сиропов, плодов и всякого рода сладостей, и прислал он Даул-Макану три великолепных одеяния, и велел приготовить для него породистого верблюда.
Потом стал он прогуливаться перед своею палаткой, и грудь его расширялась при мысли о будущем своём величии.

 Когда же наступило утро, придворный поспешил в палатку супруги, чтобы приветствовать шурина.
И Нозхату сказала ему:
— Не следует забывать об истопнике; нужно сказать, чтобы евнух приготовил ему хорошее верховое животное. Он не должен быть удалён от нас!
И придворный сделал необходимое распоряжение, а евнух ответил:
— Слушаю и повинуюсь! Он взял с собою несколько слуг своего господина и пошёл искать истопника. Он нашёл его в хвосте каравана дрожащим от страха и седлающим своего осла, чтобы как можно скорее покинуть место, где у него отняли друга его Даул-Макана. При виде подбежавших евнуха и невольников, он помертвел от страха.
И он не сомневался, что Даул-Макан предал его мести супруги старшего придворного.
И евнух закричал ему:
— О лжец!.. Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила семьдесят шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

И узнала я, о царь благословенный, что евнух закричал испуганному до смерти истопнику: -

 О лжец! Зачем сказал ты мне, что не знаешь, кто пел стихи!
А певец был твоим спутником! Поэтому отсюда до Багдада я не отступлю от тебя ни на шаг; а по приезде тебя постигнет та же участь, как и твоего товарища! При этих словах испуганный истопник застонал:
— Со мною случится то, чего я хотел избежать!
А невольники, не обращая внимания на слёзы истопника, посадили его на одну из великолепнейших лошадей своего господина.
И евнух сказал им:
— Будьте его сторожами во всё время пути; каждый волос, спавший с головы его, принесёт гибель кому-нибудь из вас!
И когда истопник увидел себя окружённым невольниками, он окончательно убедился, что его ждет смерть, и он сказал евнуху:
— О великодушный начальник, тот молодой человек мне не брат и не родственник. Я нашёл его умирающим на куче отбросов у дверей гамама и поднял его ради Аллаха!
И я ничего не сделал достойного наказания! Между тем караван пустился в путь, а евнух шёл и забавлялся над истопником, говоря время от времени:
— Ты нарушил сон нашей госпожи, ты и тот молодой человек; и тогда ты ничего не пугался! Однако на каждом привале евнух приглашал истопника поесть из одного с ним сосуда и выпить из узкогорлого кувшина. Но несмотря на это слёзы не высыхали на глазах истопника.

 Что касается Нозхату и Даул-Макана, то они продолжали направляться к Багдаду во главе каравана.
И вот после последней ночной остановки, когда собирались снова пуститься в путь, они увидели перед собою густое облако пыли, и это облако постепенно затемнило небо и погрузило их в тьму.
Тогда придворный с пятьюдесятью всадниками двинулся по направлению к облаку пыли. Скоро пыль рассеялась, и они увидели войско с развевающимися знаменами.
И отделился от войска отряд воинов и поскакал навстречу; и каждого мамелюка окружило по пяти всадников. Увидев это, изумлённый старший придворный спросил их:
— Кто вы такие? Они же ответили:
— Но кто вы сами? Старший придворный ответил:
— Я старший придворный дамасского эмира Шаркана, сына царя Омара. Меня посылает Шаркан к своему отцу в Багдад с данью от Дамаска и подарками. При этих словах воины вынули платки, закрыли ими глаза и стали плакать.
А начальник их подошёл к удивлённому придворному и сказал:
— Увы! Царя Омара нет в живых! Он умер от отравы! Достойный царедворец, мы проводим тебя к великому визирю Дандану, который в середине войска; и он подробно расскажет тебе об этом несчастии.

 И проводили его к визирю Дандану, и вошёл он в его палатку, и рассказал ему о своём поручении, и перечислил все подарки, которые вёз он царю Омару. При этом имени великий визирь заплакал и сказал придворному:
— Когда царь умер, народ поднялся, чтобы узнать, кого следует избрать ему преемником.
И сошлись все на том, что следует спросить мнения четырёх великих кади Багдада.
И они решили, что наследовать престол должен Шаркан, правитель Дамаска.
И я во главе войска выступил в Дамаск к Шаркану уведомить его о смерти отца и сообщить об избрании его на престол. Но я должен тебе сказать, о царедворец, что в Багдаде есть партия, благоприятствующая избранию молодого Даул-Макана. Однако давно уже никто не знает, что сталось с ним и сестрою его Нозхату-Заман.

 При этих словах великого визиря супруг Нозхату, хотя и весьма огорчился смертью царя Омара, однако и возрадовался при мысли о возможности для Даул-Макана сделаться царём Багдада.
И, обратившись к визирю Дандану, он сказал... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила семьдесят седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

И узнала я, о царь благословенный, что старший придворный обратился к великому визирю Дандану с такими словами:
— То, что ты рассказал мне, странно и изумительно. Узнай же, великий визирь, что Аллах возвратил нам Даул-Макана и сестру его, Нозхату-Заман!
И старший придворный рассказал всю историю брата и сестры, не забыв упомянуть, что Нозхату сделалась его супругой.
Тогда визирь преклонился перед ним, признав себя его подданным.
Потом собрал он всех эмиров и начальников войска и сообщил им о делах.
И все приветствовали супруга Нозхату и восхищались делом судьбы, создающей такие чудеса.
Затем старший придворный и великий визирь Дандан собрали эмиров и других визирей, и единогласно решено было признать Даул-Макана преемником царя Омара.
И визирь Дандан от имени всех сказал:
— О достойный царедворец, мы надеемся, что благодаря твоему великодушию каждый из нас сохранит свою должность при новом султане. Мы же поспешим в Багдад, чтобы достойным образом встретить молодого султана; ты же объяви ему об его избрании, состоявшемся в силу нашего решения.
И старший придворный обещал, что все сохранят свои места, и ушел он к палаткам Нозхату и Даул-Макана.
И, подойдя к ним, он не хотел войти, не испросив у супруги позволения, которое, впрочем, тотчас же и было дано ему.
Тогда он вошёл в палатку и рассказал о смерти царя Омара и об избрании Даул-Макана. На это Даул-Макан, хотя и был сильно огорчён смертью отца своего, сказал:
— Подчиняюсь воле судьбы, так как избегнуть её невозможно, но, уважаемый шурин, как же должен я вести себя по отношению к брату моему Шаркану? Тот ответил:
— Единственным справедливым решением был бы раздел империи поровну между вами, - ты был бы султаном в Багдаде, а брат твой - султаном в Дамаске. Держись твёрдо такого решения, и оно обеспечит мир и согласие.
И Даул-Макан согласился с мнением своего шурина.

 Тогда старший придворный взял царское одеяние, полученное им от визиря Дандана, и облек им Даул-Макана, и подал ему большую царскую золотую саблю, и, выбрав возвышенное место, приказал разбить на нём царскую палатку, и попросил царя провести ночь в этой палатке.
И царь спал в ней до утра. Едва же успела заняться заря, как вдали послышались звуки военных барабанов.
И скоро из-за облака пыли появилось багдадское войско, во главе которого визирь Дандан шёл встречать царя.
Тогда царь Даул-Макан... Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила семьдесят восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Дошло до меня, что тогда царь Даул-Макан, облеченный в царское одеяние, поднялся на ступени трона посредине палатки, положил на колени саблю, упёрся в неё руками и ждал неподвижный.
И тотчас же по приказу старшего придворного началось шествие для принесения поздравлений.
Из навеса, ведшего в царскую палатку, выходили военачальники, по десяти человек, и они присягали в верности Даул-Макану.
И когда последним вошёл великий визирь Дандан, Даул-Макан пошёл к нему навстречу и сказал:
— Привет тебе, достойный великий визирь, дела которого благоухают высокою мудростью.
И великий визирь принёс присягу в верности на Книге Веры и поцеловал землю между рук царя.
И тот сказал великому визирю:
— В ознаменование моего вступления на престол раздай воинам дань, которую мы везём из Дамаска, не сберегая ничего. Накорми и напои их досыта. После этого, о визирь, ты придёшь рассказать мне о причине смерти отца моего.

 Тем временем царь сходил к сестре своей и сказал:
— О сестра моя, ты ещё не знаешь о причине смерти отца нашего, царя Омара. Приходи ко мне, чтобы услышать об этом из уст визиря Дандана.
И привёл он Нозхату под купол и опустил занавес между нею и присутствующими.
И тогда сказал он Дандану:
— Теперь расскажи нам подробности о смерти величайшего из царей!
И визирь рассказал об этой смерти так:

ИСТОРИЯ СМЕРТИ ЦАРЯ ОМАРА И ДИВНЫЕ СЛОВА, КОТОРЫЕ ЕЙ ПРЕДШЕСТВОВАЛИ


 Однажды царь Омар позвал нас к себе, и мы увидели почтенную старую женщину в сопровождении пяти отроковиц, пяти девственниц с округленной грудью, прекрасных, как луны.
И ни один язык не в силах был бы описать все их совершенства; кроме того, они изумительно хорошо знали Коран, учёные книги и изречения мусульманских мудрецов.
И старая женщина приблизилась к царю, поцеловала землю перед ним и сказала:
— О царь, я принесла тебе пять драгоценностей, которыми не владеет ни один царь в мире.
И я прошу тебя испытать их, потому что красота является только тому, кто ищет её с любовью. Эти слова очаровали царя Омара, и он сказал молодым девицам... Но в этом месте своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила семьдесят девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Узнала я, что царь Омар сказал девицам:
— О милые девушки, пусть каждая из вас подойдёт и скажет слова, могущие усладить меня!
И первая отроковица приблизилась, поцеловала землю между рук царя и сказала:

СЛОВА ПЕРВОЙ ОТРОКОВИЦЫ


 Узнай, о царь века, что жизнь дарована человеку, чтобы он мог развивать в себе всё прекрасное возвышаясь над заблуждениями.
И цари, которые стоят первыми среди людей, должны быть первыми на пути добродетели и бескорыстия. Мудрый ум должен поступать с кротостью и судить с благожеланием.
И должен он выбирать друзей с осмотрительностью; а коль он их выбрал, не должен допускать между собою и ими какого бы то ни было судьи, но во всём руководствоваться добротою; и должен стараться он никогда не нарушать их интересов, не мешать им в их привычках и не противоречить их словам. Ведь хороший друг столь драгоценная вещь! Друг - не женщина, с которою можно развестись, заменяя её другою. Рана, нанесённая другу, не исцеляется никогда, как сказал поэт:

  Не забывай, как хрупко сердце друга
И как за ним ты должен осторожно
Всегда следить и охранять его.


Знай, о царь, что кади, чтобы постановить справедливое решение, должен обращаться с обеими сторонами с полным равенством, не оказывая благородному обвиняемому более уважения, чем бедному. Когда же он сомневается, то должен много размышлять и воздерживаться от приговора, если не перестал сомневаться.
И сознаться в несправедливости, чтобы исправить её, несравненно благороднее, чем всегда быть правым.
И на кади лежит обязанность никогда не добиваться сознания подсудимого, подвергая его пытке или голоду, так как это недостойно мусульманина. К тому же Аль-Цари сказал: «Три вещи роняют кади: снисхождение и почтение перед высокопоставленным подсудимым, пристрастие к похвалам и боязнь лишиться своего положения». Когда однажды калиф Омар отставил от должности одного кади, тот спросил:
— Почему ты отставил меня? А калиф отвечал:
— Потому что твои слова переступают за пределы твоих дел.

 А великий Аль-Искандер собрал однажды у себя своего кади, своего повара и своего главного писца и сказал кади:
— Я поручил тебе самую высокую из моих царских обязанностей.
Имей же и царскую душу!
А повару сказал:
— Я поручил тебе заботу о моём теле, которое отныне зависит от твоей кухни. Умей же обходиться с ним искусно и без насилия!
А старшему писцу сказал:
— Я поручил тебе выражать мои мысли. Так передай их во всей целости следующим поколениям при помощи твоего писания!

 И, сказав это, молодая девушка отошла в ряд своих подруг.
Тогда выступила вторая отроковица, у которой... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила восьмидесятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЬМИДЕСЯТАЯ


 Тогда выступила вторая отроковница, у которой был тонкий подбородок, и, поцеловав землю между рук царя, она с улыбкой на устах сказала:

СЛОВА ВТОРОЙ ОТРОКОВИЦЫ


 О благословенный царь, узнай, что Локман мудрый сказал своему сыну:
— О сын мой, три вещи могут быть проверены только в трёх случаях: можно узнать, действительно ли добр человек, когда видишь его во гневе; можно узнать, доблестен ли человек, только в бою, и братолюбив ли он - только в нужде!
И не суди о людях по тому, что они говорят, а по тому, что они делают; но каждого человека следует судить по его намерениям, а не по его делам. Знай также, что лучшее в человеке - его сердце. Когда спросили однажды мудреца:
— Кто худший из людей? - он отвечал:
— Тот, кто допускает дурные чувства овладеть своим сердцем, ибо тогда он теряет всякое мужество.
А наш пророк сказал: «Истинный мудрец тот, кто предпочитает вечное преходящему».

 И знай также, о царь, что самое хорошее дело то, которое бескорыстно. Рассказывают, что были два брата, и один из них сказал однажды другому:
— Какой поступок был самым ужасным в твоей жизни? Тот отвечал:
— Проходя мимо курятника, я протянул руку, схватил курицу, задушил и бросил её в курятник. Это самый ужасный поступок в моей жизни. Но ты, брат, не сделал ли чего ещё более ужасного? И тот отвечал:
— Да, я молился Аллаху, прося у него милости.
А молитва хороша лишь тогда, когда она выражает чистый полет души ввысь... В этом месте своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила восемьдесят первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

И дошло до меня, о царь благословенный, что сказав это, вторая молодая девушка отступила в среду своих подруг.
Тогда выступила третья отроковица, соединявшая в себе совершенства двух первых, и, приблизившись к царю Омару и поцеловав землю между рук его, она сказала:

СЛОВА ТРЕТЬЕЙ ОТРОКОВИЦЫ


 А я, со своей стороны, о царь благословенный, скажу сегодня лишь немного слов, так как не совсем здорова, и к тому же мудрецы советуют нам быть краткими в речах.

 Знай, о царь, что Сафиан сказал:
— Если бы душа обитала в сердце человека, и у человека были бы крылья, он улетел бы в рай!
И тот же Сафиан сказал:
— Поистине, знайте, что даже смотреть на лицо человека, пораженного безобразием, есть тягчайший грех против духа!
И, сказав эти превосходные слова, молодая девушка присоединилась к подругам.
Тогда выступила четвертая отроковица с дивными бёдрами. Поцеловав землю между рук царя, она сказала:

СЛОВА ЧЕТВЕРТОЙ ОТРОКОВИЦЫ


 А я, о царь, скажу слова, которые узнала из жизнеописания праведников. Рассказывают, что Башра-Босой сказал:
— Остерегайтесь гнуснейшего греха!
И слушавшие спросили:
— Что это за грех? А он ответил:
— Когда долго стоят на коленях, чтобы похвалиться благочестием.

 Тогда один из слушателей вопросил:
— Научи нас узнать скрытые истины и тайну вещей! Но Босой сказал ему:
— Эти вещи не для стада.
И мы не можем сделать их доступными стаду.
Из ста праведных едва найдется пять чистых, как девственное серебро.

 А шейх Ибрагим сообщает:
— Однажды встретил я бедняка, который потерял медную монету.
Тогда я подал ему серебряную драхму, но он не согласился её принять, говоря:
— К чему мне все серебро земли, - мне, стремящемуся лишь к вечным радостям? Передают также, что один из мудрецов сказал... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила восемьдесят вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Передают также, что один из мудрейших мудрецов сказал такое слово:
— Когда Аллах желает добра кому-нибудь из слуг своих, он отворяет перед ним двери вдохновения.

 И слышала я, что Малек-бен-Динар, проходя по базарам и видя предметы, которые нравились ему, выговаривал себе так:
— Душа моя, это бесполезно. Я не стану слушать тебя! После этих слов четвертая отроковица отступила и присоединилась к своим подругам.
Тогда приблизилась пятая отроковица, бывшая венцом всех остальных, и сказала:

СЛОВА ПЯТОЙ ОТРОКОВИЦЫ


 Я скажу тебе, о царь благословенный, что дошло до меня из духовных предметов минувшего времени. Мудрец Мослима-бен-Динар сказал:
— Всякая радость, не приближающая душу твою к Аллаху, есть бедствие.

 Говорят, что когда Мусса (мир ему!) находился у Модаинского источника, подошли две пастушки со стадом отца их Шоаиба.
И Мусса дал им напиться и напоил стадо из колоды, выдолбленной в пальмовом пне. Вернувшись домой, обе девушки рассказали об этом отцу своему, который сказал одной из них:
— Вернись к тому человеку и скажи ему, чтобы он пришёл к нам.
И молодая девушка вернулась и, подойдя к Муссе и закрыв лицо покрывалом, сказала:
— Отец зовет тебя разделить нашу трапезу.
И Мусса пошёл за нею.
А у молодой пастушки были роскошные бёдра... Но в эту минуту Шахразада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила восемьдесят третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

А у молодой пастушки были роскошные бёдра, и ветер то обволакивал её лёгкое платье вокруг полных форм, то вздымал это платье. Но каждый раз, как она обнажалась, Мусса закрывал глаза, чтобы ничего не видеть.
А так как он боялся, что искушение усилится, то и сказал молодой девушке:
— Пусти меня лучше идти впереди. Молодая девушка удивилась и пошла за ним.
И пришли они оба в дом Шоаиба.
И он сказал ему:
— О молодой человек, ты мой гость, а я всегда великодушен с моими гостями - таков обычай у всех моих предков. Оставайся же и обедай с нами.
И Мусса остался и обедал с ними.
И в конце обеда Шоаиб сказал Муссе:
— О молодой человек, ты останешься с нами и будешь пасти стадо.
И через восемь лет я женю тебя на той из дочерей моих, которая ходила за тобою к источнику.
И Мусса согласился и сказал себе: «Теперь я могу невозбранно любоваться её бёдрами».

 Говорят, что Ибн-Битар встретил одного из друзей своих, и тот спросил его:
— Где ты был всё время, пока я тебя не видел? И Ибн-Битар ответил:
— Я занимался с другом моим Ибн-Шеабом. Знаешь ли ты его? Тот ответил:
— Он живет по соседству со мною, но я никогда не сказал ему ни слова.
Тогда Ибн-Битар сказал ему:
— О несчастный, разве тебе неизвестно, что того, кто не любит своих соседей, не любит и Аллах? И разве ты не знаешь, что к соседу следует относиться настолько же внимательно, как к собственному родственнику?

 Говорят, что однажды Мухаммед-бен-Омар спросил у человека, жившего строгою жизнью:
— Что думаешь ты об уповании на Аллаха? Человек ответил:
— Если я уповаю на Аллаха, то делаю это по двум причинам: я знаю по опыту, что хлеб, съедаемый мною, никогда не съедается другим; и я знаю, что если родился на свет, то это случилось по воле Аллаха. Сказав это, пятая молодая девушка отступила и присоединилась к своим подругам.
Тогда выступила старая женщина. Она поцеловала землю между рук царя Омара-аль-Немана и сказала:

СЛОВА СТАРУХИ


 Ты только что слышал, о царь, назидательные речи этих молодых девушек о презрении к земному в той мере, в какой оно должно быть презираемо. Я же буду говорить о том, что знаю о делах великих наших предков. - Известно, что великий имам Аль-Шафи разделял ночь на три части: первую посвящал он науке, вторую - сну и третью - молитве.
А к концу своей жизни он бодрствовал всю ночь, ничего не отдавая сну.
Тот же имам Аль-Шафи сказал:
— В продолжение десяти лет моей жизни я не хотел досыта наедаться моим ячменным хлебом, потому что есть слишком много вредно. От этого тяжелеет мозг, каменеет сердце, уничтожаются способности ума и похищается всякая энергия.

 В эту минуту своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила восемьдесят четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

О царь благословенный, известно мне, что старуха продолжала так:
— Говорят, что халиф Абу-Джиаффар-аль-Мансур захотел однажды назначить Аби-Ганифу своим кади и дать ему десять тысяч драхм в год. Но когда тот узнал о намерении халифа, он помолился, завернулся в белое одеяние и сел, не сказав ни слова.
Тогда посланник сказал ему:
— Будь уверен, что принесённые мною деньги законны и допускаются Книгой. Но Аби-Ганифа сказал ему:
— Деньги эти действительно законны, но Аби-Ганифа никогда не будет слугою тиранов!

 Произнеся эти слова, старуха поправила покрывало на своих плечах и отошла к группе пяти отроковиц.
И когда царь Омар услышал эти назидательные слова, он понял, что эти женщины самые совершенные из женщин своего века, и он был совершенно очарован их красотою и пламенно желал обладать ими.
И он предоставил им помещение, принадлежавшее когда-то царице Абризе, и, навещая их и справляясь, не нуждаются ли они в чём-нибудь, каждый раз заставал он старуху на молитве.
И так это подействовало на него, что он сказал мне:
— О визирь, какое благословение иметь во дворце моём такую удивительную святую! Уважение моё к ней чрезвычайно, а любовь к этим девушкам - беспредельна. Пойдём же со мною и спросим у неё, какую цену назначает она за этих девственниц с округленными грудями.
И пошли мы к ней, и старуха ответила:
— О царь, знай, что цена этих молодых девушек стоит вне обыкновенных условий купли и продажи. При этих словах отец твой изумился и спросил:
— Какой же ценою они покупаются? А она отвечала:
— Ты должен поститься месяц, проводя дни в размышлениях, а ночи в молитве.
И по прошествии поста, который очистит твоё тело и сделает его достойным слияния с телом этих молодых девушек, ты можешь вполне насладиться ими.
И отец твой поспешил дать согласие на это условие.
И тогда она сказала ему:
— Теперь принеси мне медный жбан.
И царь дал ей медный жбан, и она налила в него чистой воды и произнесла над ней молитву на незнакомом языке.
Потом она накрыла жбан тканью, запечатала её своею печатью и сказала твоему отцу:
— Когда пройдут первые десять дней поста, ты распечатаешь эту ткань и выпьешь этой святой воды, которая укрепит тебя и очистит от всей прежней твоей грязи, а утром одиннадцатого дня я приду к тебе.
И, сказав это, старуха удалилась.

 Тогда отец твой выбрал уединённую келью дворца, поставил в неё медный жбан и заперся в этой келье для того, чтобы постом заслужить прикосновение к телу молодых девушек. В этом месте своего рассказа Шахразада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.
И когда наступила восемьдесят пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Дошло до меня, что он запер дверь на ключ и немедленно приступил к посту.
И когда наступило утро одиннадцатого дня, царь распечатал жбан и выпил всю воду залпом.
И тотчас же благосостояние разлилось по всем его внутренностям. Не успел он выпить воду, как в дверь кельи, постучав, вошла старуха, держа в руке связку из свежих банановых листьев.
И она, выслушав приветствие царя, сказала:
— О царь, люди Невидимого посылают меня к тебе в знак своего благоволения; прими же эту связку банановых листьев и варенье, приготовленное руками девственниц с чёрными глазами.
И когда наступит утро двадцать первого дня, ты снимешь листья и съешь это варенье.
И царь благодарил старуху, целовал у неё руки и с почтением проводил её до дверей кельи.

 Утром на двадцать первый день старуха явилась отцу твоему и сказала:
— О царь, знай, что я имею намерение принести тебе в дар молодых девушек. Но прежде чем я передам их тебе, я поведу их к людям Невидимого, чтобы те разлили по ним благоухание, которое очарует тебя; и они вернутся к тебе с сокровищем из недр земли, данным им моими братьями Невидимого! Когда отец твой услышал эти слова, он спросил:
— Когда же ты думаешь привести их ко мне? Она же сказала:
— Утром тридцатого дня, когда ты закончишь пост свой и очистишь таким образом своё тело. Теперь же, если ты пожелаешь поручить мне женщину, которую любишь более, чем всех остальных твоих жен, я возьму её к себе, чтобы очищающие милости людей Невидимого разлились и на неё.
Тогда отец твой сказал ей:
— У меня есть во дворце гречанка Сафия, которую я люблю; она дочь царя Афридония, и Аллах даровал мне от неё двух детей, которых, увы, я потерял много лет тому назад. Возьми же её с собою, чтобы при ходатайстве людей Невидимого она могла найти детей, следы которых мы совершенно потеряли.
Тогда старуха сказала:
— Вели привести ко мне царицу Сафию! В эту минуту Шахразада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла. Но когда наступила восемьдесят шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

И узнала я, что отец твой тотчас же позвал царицу Сафию и поручил её старухе.
А та зашла к себе и вернулась с запечатанным кубком; и она сказала царю Омару:
— Утром тридцатого дня ты пойдёшь в гамам и вернёшься отдохнуть в келью твою, и выпьешь этот кубок, который окончательно очистит тебя и сделает тебя достойным царственных отроковиц!
И да будут над тобою мир, милосердие и благословения Аллаха!
И старуха удалилась.

 Царь же продолжал поститься до тридцатого дня. После он отправился в гамам, вернулся в келью и запретил тревожить его. Мы же ждали до вечера, а затем и всю ночь, и до половины следующего дня. Но дверь кельи продолжала оставаться запертой, и мы подошли к ней и подали голос. Когда же молчание в ответ испугало нас, мы решились выломать дверь и войти.
И мы вошли в келью, но вместо царя мы нашли только искрошенные, почерневшие кости его.
Тогда мы лишились чувств. Когда же пришли в себя, то взяли кубок и в крышке его нашли бумагу, в которой было написано: «Пусть каждый знает, что таково наказание тому, кто растлевает царских дочерей. Этот человек послал сына своего Шаркана похитить дочь нашего царя Абризу!
И он изнасиловал её, а потом отдал черному рабу, который убил её!
И теперь, вследствие этого поступка, царь Омар перестал существовать. Я же, убившая его, мстительница Зат-ад-Давахи!
И я не только убила вашего царя, но и увела царицу Сафию, и мы явимся с войском разорять дома ваши и истреблять вас всех до единого!» Прочитав эту бумагу, мы били себя по лицу и долго плакали. Но к чему слёзы, когда непоправимое совершилось?

 Когда визирь Дандан окончил рассказ о смерти царя Омара, он вынул платок и заплакал.
И царь Даул-Макан и царевна Нозхату, стоявшая за занавесом, также заплакали. Но визирь сказал Даул-Макану:
— О царь, слезами ничему не поможешь. Твой покойный отец продолжает жить в тебе, потому что отцы живут в достойных их детях!
Тогда Даул-Макан перестал плакать и сказал визирю Дандану:
— Сосчитай мне всё, что заключается в шкафах моего отца.
И визирь перечислил всё, что заключалось в шкафах казны, - деньги, богатства и драгоценные украшения.
Тогда царь Даул-Макан сказал:
— О визирь, ты будешь и моим великим визирем! Потом царь сказал старшему придворному:
— Что касается богатств, привезенных нами из Дамаска, то следует раздать их войскам. В этом месте своего рассказа Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила восемьдесят седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

И узнала я, что старший придворный открыл сундуки с богатствами из Дамаска и раздал всё солдатам, а лучшие вещи - военачальникам.
И после этого сняли палатки, и царь во главе войска вступил в Багдад.
И вошёл царь во дворец, и позвал старшего писца, и продиктовал ему письмо с рассказом обо всём случившемся к брату своему Шаркану в Дамаск.
И письмо заканчивалось так: «И просим тебя, брат наш, по получении этого письма собрать войско и присоединить его к нашим силам, чтобы вместе идти войною на неверных, чтобы отомстить за смерть нашего отца».
Потом он запечатал письмо собственною печатью и сказал визирю Дандану:
— Ты один можешь выполнить столь затруднительное поручение. Ты поговоришь с братом моим ласково и кротко и скажешь ему от меня, что я готов уступить ему багдадский престол и быть наместником в Дамаске.
И визирь Дандан в тот же вечер уехал в Дамаск.

 А Даул-Макан призвал к себе истопника, осыпал его почестями и подарил ему дворец с прекраснейшими персидскими и хорассанскими коврами.
И один из подданных Даул-Макана подарил ему десять молодых белых невольниц. Одна из них очень понравилась Даул-Макану, и он спал с нею, и с первого же раза она понесла.
А визирь Дандан скоро вернулся и объявил, что брат его Шаркан благоприятно отнёсся к его просьбе и уже пустился в путь во главе войска.

 И Даул-Макан выступил из Багдада навстречу брату, и как только увидел его, соскочил с седла и бросился в объятия брата своего, который тоже слез с коня.
И они долго обнимались и плакали.
И, сказав друг другу слова утешения по случаю смерти отца, вернулись вместе в Багдад.
И стали они созывать со всех концов страны воинов, и, пока они стекались, Шаркан рассказал Даул-Макану всю свою историю, а Даул-Макан рассказал ему о себе, постоянно указывая на заслуги истопника. Поэтому Шаркан спросил:
— Ты вознаградил этого человека за его преданность? И Даул-Макан ответил... Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно прервала свой рассказ.
А когда наступила восемьдесят восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

И дошло до меня, что Даул-Макан ответил ему:
— Ещё не вполне. Я хочу это сделать по возвращении с войны, если на то будет воля Аллаха! К этому времени все войска собрались, и оба брата стали во главе соединённых войск своих. Даул-Макан устроил достойным образом жизнь молодой невольницы, которая забеременела от него, и, простившись с нею, выступил из Багдада на войну с неверными.
Авангард войск состоял из турецких воинов, военачальника которых звали Бахраман. Главу арьергарда звали Рустем, центром командовал Даул-Макан, правым крылом - Шаркан, а левым - старший придворный.
А великий визирь Дандан был назначен помощником главнокомандующего.
И целый месяц шли они, спрашивая, где лежат христианские страны, пока не достигли земли Румской. При их приближении население разбежалось во все стороны, известив царя Афридония о нашествии мусульман.
И Афридоний велел призвать старую Зат-ад-Давахи, которая возвратила ему дочь Сафию и убедила царя Гардобия прийти на помощь Афридонию со всем своим войском.
И когда старуха явилась к Афридонию, царь спросил у неё:
— А теперь, когда неприятель наступает, что следует делать? И она отвечала:
— О великий царь, я укажу тебе, как должно поступать... В эту минуту своего рассказа Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила восемьдесят девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Дошло до меня, что старуха сказала:
— О великий царь, я укажу тебе, как должно поступать, и сам шайтан со всеми своими кознями не сумеет распутать нити, которыми я опутаю наших врагов. Вот что нужно делать для их уничтожения: пошли пятьдесят тысяч воинов на кораблях, которые поплывут к Дымящейся Горе, у подошвы которой стоят лагерем наши враги.
А с другой стороны, сухим путём, ты пошлешь все твоё войско, чтобы застигнуть врасплох этих неверных. Так они будут окружены со всех сторон, и ни один из них не избавится от уничтожения.
И царь Афридоний принял этот план и привёл его в исполнение.
И корабли с воинами прибыли к Дымящейся Горе, и высадились воины, и притаились за скалами.
А сухим путём явилось войско и стало перед неприятелем. Мусульманское войско равнялось ста двадцати тысячам всадников. Войско же безбожных христиан доходило до тысячи тысяч и шестисот тысяч воинов. Поэтому когда ночь спустилась на горы и долины, земля казалась раскаленной жаровней от освещавших её огней.
Тем временем царь Афридоний и царь Гардобий созвали военачальников на совет.
И решили они дать сражение мусульманам на следующий же день и со всех сторон. Но Зат-ад-Давахи встала и сказала:
— О воины, битвы тел, когда души не освящены, могут иметь пагубные последствия! О христиане, перед боем вам должно приблизиться к Христу!
И оба царя и воины отвечали:
— Слова твои принимаются нами, о почтенная мать! В этом месте своего рассказа Шахразада увидела, что наступает утро, и умолкла. Но когда наступила девяностая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТАЯ

Едва же настало утро, царь Афридоний по совету Зат-ад-Давахи созвал всех военачальников и велел им целовать большой деревянный крест.
И старая Зат-ад-Давахи сказала:
— О царь, чтобы сражение было успешно, необходимо избавиться от князя Шаркана, который стоит во главе войск. Он воодушевляет своих воинов, и, если его не будет, его войско станет нашей добычей! Пошлём к нему самого доблестного из наших воинов, чтобы вызвать на единоборство.

 И царь Афридоний тотчас позвал воина Лукаса. Он был самым страшным из воинов Румской земли; никто из христиан не умел метать дротик, или ударять мечом, или колоть копьём так искусно.
И он был чрезвычайно безобразен: лицом он походил на осла, при более внимательном рассмотрении оно напоминало обезьяну, а если вглядывались в него ещё внимательнее, то это была настоящая жаба.
И когда этот проклятый Лукас предстал перед царём Афридонием, тот сказал ему:
— Я желаю, чтобы ты вышел на единоборство с злодеем Шарканом и избавил нас от приносимых им бедствий!
А Лукас отвечал:
— Слушаю и повинуюсь!

 Царь дал ему поцеловать крест, и Лукас сел на великолепного рыжего коня, покрытого роскошною красною попоной и украшенного драгоценными камнями.
И вооружился он длинным дротиком с тремя железками; и в таком виде его можно было принять за самого шайтана.
Потом, предшествуемый глашатаем, он направился к лагерю правоверных.
И глашатай принялся кричать по-арабски:
— Эй вы, мусульмане, вот герой-боец, обративший в бегство множество войск! Это славный Лукас, сын Камлутоса! Пусть выйдет из ваших рядов ваш боец Шаркан, господин Дамаска!
И если посмеет, пусть выходит на бой с нашим исполином! Но не успел глашатай прокричать эти слова, как земля задрожала от топота, заставившего головы всех повернуться в ту сторону. Это появился сам Шаркан, сын царя Омара, и был он подобен разгневанному льву, и сидел на коне более лёгком, чем самая лёгкая из газелей.
И свирепо держал он в руке своей копьё и говорил такие стихи:

 
Есть у меня прекрасный, быстрый конь;
Легко, как тучка, мчится он по полю.
Его люблю я. Лучше мне не надо.
Есть у меня упругое копьё
С железом острым.
Им я потрясаю,
И рассыпаю молнии его
Вокруг себя блестящими снопами!


 Но Лукас, необразованный варвар тёмной страны, не понимал ни слова по-арабски. Поэтому он только дотронулся до своего лба, на котором изображен был крест, и ринулся на Шаркана.
И он изо всей силы метнул свой трёхконечный дротик в Шаркана.
И дротик полетел, как молния.
И не стало бы Шаркана, но в ту самую минуту, как дротик готов был пронзить его, Шаркан поймал его на лету.
И схватил он этот дротик твёрдою рукою и метнул его обратно.
Тогда грубый великан Лукас захотел сделать такую же ловкую штуку, какую сделал Шаркан, и протянул руку, чтобы поймать оружие на лету, но Шаркан воспользовался минутой, когда христианин оставался незащищенным, и метнул в него другим дротиком, который попал ему в лоб.
И безбожная душа христианина вышла из него и погрузилась в огни адские...

 В этом месте своего рассказа Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно приостановила свой рассказ. Но когда наступила девяносто первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ПЕРВАЯ

И говорили мне, что безбожная душа христианина погрузилась в огни адские. Когда же воины христианской армии узнали о смерти своего борца, они предались жалобным стонам, а потом бросились к оружию с криками мести.
И глашатаи созвали солдат, которые выстроились в боевом порядке и по знаку царей ринулись на мусульман.
И началась битва, и кровь залила нивы.
И крики раздавались за криками.
И тела были раздавлены копытами лошадей.
И люди пьянели от крови и шатались, как пьяные.
И трупы громоздились на трупы, и раны ложились на раны.
И продолжалась битва до наступления ночи, которая разняла сражающихся.

 Тогда Даул-Макан, поздравив брата Шаркана с его подвигом, сказал визирю Дандану и старшему придворному:
— Возьмите двадцать тысяч воинов и идите к морю. Там вы сядете на корабли в долине Дымящейся Горы и приготовитесь к решительной битве. Мы же притворимся, что обращаемся в бегство.
И когда неверные станут нас преследовать, вы сами броситесь на них, а мы повернем и атакуем; и они будут окружены со всех сторон; и ни один из неверных не избегнет меча, когда мы закричим: « Аллах акбар!» И визирь Дандан и первый придворный немедленно приступили к выполнению этого плана.

 И вот с раннего утра, когда все воины были уже на ногах и в полном вооружении, а над палатками развевались флаги и блестели со всех сторон кресты, воины обеих сторон совершили свою молитву. Правоверные прослушали первую главу Корана, а неверные стали призывать Мессию... По сигналу битва началась с ещё большим ожесточением. Головы отлетали, как мячи, а земля была усеяна членами. Но вдруг, как бы вследствие внезапной паники, мусульмане повернули в тыл и побежали с поля сражения. Увидев, что мусульманское войско бежит, царь Афридоний поспешил послать вестника к царю Гардобию, войска которого до сих пор не принимали участия в битве, говоря ему:
— Вот, мусульмане бегут. Теперь вы должны броситься в погоню за ними и истребить их всех до последнего! Но на этом месте своего повествования Шахразада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила девяносто вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ВТОРАЯ

Дошло до меня, что тогда царь Гардобий, который только и ждал случая отомстить за убийство дочери своей Абризы, закричал, обращаясь к войску:
— О воины, бросимся в погоню за мусульманами, которые бегут, словно женщины! Но как только христианские воины догнали их, мусульмане остановились в своём притворном бегстве и по призыву Даул-Макана бросились на своих преследователей с криками: «Аллах акбар!» А Даул-Макан, чтобы возбудить их к битве, обратился к ним с воззванием:
— О мусульмане! Вот день, когда вы откроете себе путь в рай, ибо он осенён мечами!
И они устремились на противников, как львы.
И этот день не был днём старости для христиан, ибо смерть косила их, не дав поседеть их волосам.

 Подвиги, совершенные в этой битве, были выше всякого описания.
И в то время, как Шаркан рубил в куски всё, что попадалось на его дороге, Даул-Макан приказал выкинуть зелёное знамя, которое было условным знаком для воинов, оставшихся в долине.
И сам он также хотел броситься в схватку. Но Шаркан приблизился к нему и сказал:
— О брат мой, ты не должен подвергать себя опасностям, ибо ты необходим своему государству. Поэтому я буду биться рядом с тобою, защищая тебя от всяких нападений! Между тем мусульманские воины под командою визиря Дандана, заметив сигнал, развернулись и отрезали христианскому войску возможность спастись на своих кораблях морем.
И христиане подверглись жестокому истреблению со стороны мусульманских воинов, и лишь очень немногим удалось спастись бегством. Что же касается воинов царя Афридония, которые были уверены в истреблении мусульман, то какова была их скорбь, когда они увидели бегство своих единоплеменников!
И правоверные не только одержали победу, но и захватили огромную добычу.
Им достались все корабли, за исключением двадцати, которым удалось отплыть в Константинию.
И они овладели всеми богатствами на этих кораблях и тысячами лошадей с убранством, а также палатками и находившимися в них запасами оружия и съестных припасов.
А потому велика была радость их, и горячи те молитвы, которые они возносили к Аллаху в благодарение за победу и добычу.

 Что же касается беглецов, то они добрались до Константинии с душою, терзаемою воронами отчаяния.
И весь город был погружён в скорбь, и здания церкви обтянуты были траурными тканями, и повсюду раздавались крики негодования.
И скорбь эта только возросла, когда из всего флота вернулось лишь двадцать кораблей, а из всего войска лишь двадцать тысяч человек.
Тогда население стало обвинять своих царей в измене.
И ужас царя Афридония был так велик, что желудок его перевернулся... Но дойдя до этого места, Шахразада увидела, что близится рассвет, и с обычной ей скромностью умолкла.
А когда наступила девяносто третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ТРЕТЬЯ

И узнала я, что, когда желудок его перевернулся, он призвал старую Зат-ад-Давахи, чтобы посоветоваться, что ему делать.
А нужно сказать, что эта старая Зат-ад-Давахи, истинная причина всех несчастий действительно была ужасною старухой: она была хитра, коварна, полна всякого зложелательства; рот её издавал гнилостное зловоние; веки её были красны и без ресниц; щёки её - дряблы и пропитаны пылью; лицо её было черно, как ночь; глаза гноились; тело её запаршивело, волосы были грязны; спина согнута дугой; кожа изборождена морщинами. Это была истинная язва из всех язв и ядовитейшая из змей.
И эта ужасная старуха проводила большую часть времени у царя Гардобия; ей нравился его дворец, ибо в нём было множество молодых рабов, как мужского, так и женского пола, и она заставляла молодых рабов его ласкать её; сама же она любила молодых рабынь; и ничто в мире не доставляло ей такого удовольствия, как соприкосновение их молодых тел с её телом.
И она была искусна в этих делах, и научила этому искусству всех рабынь дворца кроме стройной рабыни Марджаны и самой Абризы.
А нужно сказать, что Зат-ад-Давахи полна была великодушия к тем рабам, которые поддавались её прихотям, и полна была злобы против тех, которые не поддавались ей.
Из-за такого-то отказа Абриза и сделалась предметом ненависти этой старухи.

 Итак, когда старая Зат-ад-Давахи вышла к царю Афридонию, он поднялся в честь её со своего места; и царь Гардобий сделал то же самое, а она сказала:
— О царь, подумаем лучше о том, как действовать в свете истинной мудрости, и вот, что я советую тебе: ввиду того, что мусульмане спешат осадить наш город, нужно разослать по всему царству глашатаев и попросить народ собраться в Константинии, чтобы помочь нам отразить осаждающих.
И пусть соберутся сюда воины из всех укреплений и укроются за нашими стенами. Что же касается меня, о царь, то предоставь мне поступать по моему усмотрению, и скоро народная молва донесёт до тебя слух о тех западнях, которые я расставлю мусульманам.
И выйдя из города вместе с пятьюдесятью воинами, хорошо знавшими арабский язык, она переодела их мусульманскими купцами из Дамаска и захватила с собою сто мулов, нагруженных тюками с различными тканями, с атласом, отливающим блеском разных металлов, с драгоценной парчой и множеством других предметов роскоши.
И она взяла в виде пропускного листа письмо от царя Афридония, в котором говорилось приблизительно следующее: «Купцы такие-то и такие-то - мусульмане из Дамаска, иноверцы, не исповедующие христианской религии, но так как они пребывают в нашей стране для торговли, а от неё зависит благосостояние страны, то мы даем им этот пропускной лист, чтоб никто не осмеливался наносить им ущерб и не налагал пошлин на их товары».

 И переодев воинов мусульманскими купцами, старуха переоделась мусульманским отшельником, облачившись в широкое одеяние из белой шерсти.
Затем она натёрла себе лоб мазями, которые придали ей блеск необыкновенной святости, и велела связать себе ноги, чтобы верёвки врезались в её тело.
И она сказала своим товарищам:
— Теперь нужно избить меня кнутами и исполосовать до крови все моё тело, чтобы остались неизгладимые рубцы.
И будьте беспощадны, ибо крайняя необходимость имеет свои законы.
Затем посадите меня в ящик и привяжите его к спине одного из мулов, и идите, пока не придете к лагерю мусульман, начальником которого состоит Шаркан.
А если преградят вам путь, покажите письмо Афридония, в котором вы изображаетесь купцами.
И вы попросите свидания с великим Шарканом; а он станет расспрашивать, много ли вы нажили в иноверных странах, вы скажите следующее:
— О царь благословленный, самым значительным и несомненным барышом от нашего торгового путешествия было освобождение святого отшельника, которого пятнадцать лет мучали в подземелье, чтобы заставить отречься от религии нашего пророка Магомета (да пребудут на нём мир и молитва!).
И вот как это случилось.

 Мы прожили уже некоторое время в Константинии, продавая и покупая товары, когда однажды ночью, сидя у себя в квартире и подсчитывая наш дневной заработок, мы вдруг увидели у самой стены печального человека, глаза которого были полны слезами, струившимися и по его почтенной седой бороде.
И губы этого печального старца медленно шевелились, произнося следующее:
— О мусульмане! Если есть между вами люди, которые в точности блюдут предписания нашего пророка (да пребудут над ним мир и молитва!), то пусть они покинут страну неверующих и направятся к войску великого Шаркана.
И через три дня пути вы увидите монастырь.
И в нём, в таком-то месте, вы найдете подземелье, в котором пятнадцать лет заключён отшельник из Мекки по имени Абдаллах. Он попал в руки христианских монахов, которые заключили его в это подземелье и из ненависти к его религии подвергают его ужасным мучениям. Спасение этого святого будет большою заслугою перед Всевышним. Больше я ничего не скажу вам, и да будет мир с вами! На этом месте своего повествования Шахразада заметила, что приближается утро, и по обыкновению скромно умолкла.
А когда наступила девяносто четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ЧЕТВЁРТАЯ

При этих словах призрак старца рассеялся.
Тогда мы упаковали всё, что купили в Румской стране, и после трёх дней пути мы нашли тот монастырь, о котором говорил призрак.
Тогда мы распаковали часть наших товаров и до наступления ночи не переставали торговать на сельской площади.
Затем под покровом мрака мы проскользнули в монастырь, проникли в подземелье и нашли святого отшельника Абдаллаха, который находится теперь в ящике, который мы привезли тебе. Когда старуха высказала все это, товарищи её принялись сейчас же до крови бичевать её, а затем посадили её в пустой ящик, чтобы привести в исполнение её коварный замысел.

 Что же касается войск правоверных, то после поражения христиан они разделили захваченную добычу и стали прославлять Аллаха за Его милости.
Затем Даул-Макан и Шаркан обнялись и радовались до тех пор, пока визирь Дандан не сказал им:
— О цари, самым мудрым будет, если мы пустимся в погоню за побеждёнными и осадим их в Константинии, чтобы истребить их с лица земли.
И оба царя согласились, и всё войско пустилось в путь со своими начальниками во главе.
И они шли через сожжённые солнцем равнины, и после шести дней утомительного пути по безводным пустыням, пришли, наконец, в страну, благословленную Создателем.
И эта страна, где мирно отдыхали газели и пели птицы, казалась настоящим раем со своими цветами, которые улыбались блуждающему ветерку.

И братья подумали о том, что хорошо было бы некоторое время отдохнуть в этих местах.
И Даул-Макан сказал Шаркану:
— О брат мой, останемся здесь на два-три дня, чтобы дать солдатам подышать чудесным воздухом и напиться сладостной воды, - тогда они будут лучше сражаться против неверных.

 И они провели там два дня и уже готовились складывать свои палатки, когда увидели караван дамасских купцов, возвращавшийся из страны неверных на родину.
И когда солдаты загородили им путь, чтобы наказать за торговлю с неверными, купцы бросились в ноги Даул-Макану и достали письмо, служившее им пропускным листом.
И Даул-Макан прочёл его, так же как и Шаркан.
И Шаркан сказал:
— Зачем же вы, мусульмане, пошли торговать к неверным? Тогда купцы ответили:
— Аллах привёл нас к этим христианам, чтобы сделать нас орудием более славной победы, чем все победы войск.
И Шаркан спросил:
— Какая же это победа, о купцы? И они ответили:
— Мы можем говорить об этом только в уединенном месте, ибо, если это дело разгласится, ни один мусульманин не сможет даже в мирное время показаться в христианских странах.
Тогда Даул-Макан и Шаркан отвели купцов в палатку, где не могло быть нескромных ушей.
Тогда купцы... Но, дойдя до этого места своего повествования, Шахразада увидела, что занимается утро, и скромно умолкла.
И когда наступила девяносто пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ПЯТАЯ

И узнала я, что купцы рассказали братьям историю, которую сочинила старая Зат-ад-Давахи.
И оба брата были растроганы, слушая рассказ об освобождении отшельника из монастырского подземелья.
И они спросили у купцов:
— Но где же теперь этот святой отшельник? И купцы ответили:
— Мы посадили святого в ящик и, нагрузив его на спину одного из наших мулов, привезли его к вам.
И купцы разгрузили мула, открыли ящик и привели святого отшельника к двум братьям. Он предстал перед ними, весь чёрный, как стручок кассии, - до того он был худ и сморщен; и кожа его была изборождена рубцами от ударов бича, которые можно было принять за следы врезавшихся в тело цепей. Увидев это (на самом деле, это была Зат-ад-Давахи), оба брата уверились, что перед ними находится святейший из отшельников, особенно когда они заметили, что его лоб блестел, как солнце, благодаря мази, которой коварная старуха натёрла себе кожу.
И они подошли к ней, прося у неё благословения со слезами на глазах, - так они были растроганы.
Тогда она им сделала знак подняться и сказала:
— Знаете, что я покорно подчиняюсь воле моего Владыки, ибо знаю, что Он посылает мне страдания для того, чтобы испытать терпение и смирение моё.
И если я теперь радуюсь моему освобождению, то не потому, что оно прекратило мои страдания, а потому, что я нахожусь среди братьев наших, мусульман, и надеюсь умереть под ногами у лошадей воинов, сражающихся за дело Ислама!
Ибо правоверные, убитые на святой войне, не умирают: душа их бессмертна!

 Тогда оба брата стали целовать её руки и хотели распорядиться, чтобы ей дали поесть, но она отказалась, говоря:
— Уже скоро пятнадцать лет, как я пощусь, и теперь я не могу прервать мой пост и моё воздержание.
Тогда они не стали настаивать, но, когда наступил вечер, они велели изготовить разные кушанья, но коварная старуха опять отказалась, говоря:
— Теперь не время есть; нужно молиться Всевышнему.
И она стала на молитву посреди палатки и молилась без отдыху три ночи.
Тогда оба брата, считая её по-прежнему святым отшельником, отвели ей особую палатку, и к концу третьего дня пришли служить ей и велели принести в её палатку всё, чего только душа может пожелать из вкусных вещей. Но она съела только кусочек хлеба и немного соли.
И почтение, которое питали к ней оба брата, лишь возросло от этого, и Шаркан сказал брату:
— Этот человек отрёкся от всех благ мира! Подойдем к нему и попросим его побеседовать с нами, ибо завтра мы должны выступать, и это случай воспользоваться его наставлениями.
А великий визирь Дандан добавил:
— Я тоже хотел бы попросить этого святого отшельника молиться за меня.

 Тогда все трое направились к палатке, где жила коварная Зат-ад-Давахи, и нашли её погружённою в экстаз молитвы.
Тогда они стали ждать, пока она окончит молитву, и после подошли к ней и облобызали перед нею землю, а она поднялась и сказала:
— Зачем вы пришли сюда в такой час? И они ответили:
— Мы пришли, чтобы попросить твоего благословения перед великой битвой и чтобы выслушать рассказ о твоём пребывании у неверных, против которых мы выступим завтра с помощью Аллаха, чтобы истребить их всех до единого.
Тогда эта старуха сказала им:
— Слушайте же!

РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО БЫЛО В МОНАСТЫРЕ


 Знайте, что я долго прожил в Святых Местах в обществе благочестивых людей.
И я намеревался провести остаток дней моих в тишине и покое однообразной жизни. Но однажды ночью, когда я пошёл к морю, непобедимая сила внушила мне мысль идти по воде.
И я к моему великому удивлению пошёл по ней, даже не омочив ног.
И так я прогуливался некоторое время по морю, а затем вернулся на берег.
Тогда я внутренне возгордился и подумал:
— Разве кто-нибудь может ходить по морю, как я! Но едва только я произнёс про себя эту мысль, как Аллах наказал меня за гордость, вложив в моё сердце страсть к путешествиям.
И я, покинув Святые Места, принялся бродить по лицу всей земли.

 И вот однажды, проходя через Румские страны, я подошёл к высокой мрачной горе, на вершине которой находился христианский монастырь, охраняемый одним монахом. Я знал его в бытность мою в Святых Местах, и он назывался Матруна.
И едва он увидел меня, как подбежал ко мне и пригласил меня войти в монастырь.
И он повёл меня по длинной галерее, в конце которой находилась дверь в тёмный подвал.
И он втолкнул меня туда, запер меня на ключ и продержал там сорок дней, не давая ни есть, ни пить, надеясь таким образом из ненависти к моей вере уморить меня голодом. Между тем в монастырь прибыл главный начальник монахов; и его сопровождала свита из десяти красивых молодых монахов и одной красивой молодой девушки, одетой в монашеское платье, которое облегало её талию, округляло бёдра и грудь.
И один Аллах ведает, какие ужасы проделывал этот начальник монахов с этой молодою девушкою по имени Тамасиль и с молодыми монахами.

 И монах Матруна рассказал начальнику о моём заключении.
Тогда начальник приказал открыть дверь подземелья, говоря:
— Вероятно, от этого мусульманина остался теперь только голый скелет! Но когда Матруна открыл дверь подземелья, то увидел, что я стою на коленях и читаю молитву.
Тогда он закричал:
— Проклятый колдун! Переломаем ему кости!
И монахи стали бить меня палками и кнутами с такой яростью, что я думал, - настал мой последний час.
И я понял, что Аллах послал мне эти испытания, чтобы наказать меня за мою прежнюю гордость.
И после того, как монахи избили меня, они заковали меня в цепи и опять бросили в тёмное подземелье.
И я умер бы там от истощения, но Аллаху угодно было вложить сострадание ко мне в сердце юной Тамасиль, которая каждый день тайно приносила мне ячменный хлеб и кружку воды.
И так продолжалось всё время, пока начальник монахов не уехал, поручив охрану Тамасиль монаху Матрунс.

 Я прожил в подземелье пять лет, а молодая девушка стала так прекрасна, что могла бы затмить красотою всех красавиц своего времени. Но эта девушка - не единственная драгоценность монастыря, ибо там собрано великое множество золота, серебра, драгоценных украшений и не поддающихся исчислению богатств.
Потому вы должны взять этот монастырь приступом, и я буду вам проводником и помогу вам открыть потайные хранилища с чеканными сосудами из чистого золота, и я отдам в ваши руки молодую Тамасиль, ибо, кроме своей красоты, она обладает даром пения и знает все арабские песни, как городские, так и бедуинские.
И она сделает лучезарными ваши дни и сладостнейшими ваши ночи.

 Выслушав эту историю, оба брата пришли в восторг, помышляя о сокровищах, какие они захватят, и о юной Тамасиль, которая, несмотря на свою молодость, была опытна в искусстве наслаждения. Но визирь Дандан выслушал эту историю с чувством величайшего недоверия. Однако он скрыл своё впечатление из опасения ошибиться. Что же касается Даул-Макана, то он хотел сам идти к монастырю во главе войска, но Зат-ад-Давахи отсоветовала ему это, говоря:
— Боюсь, как бы монах Матруна при виде воинов не скрылся бы из монастыря, уведя с собою и Тамасиль.
Тогда Даул-Макан велел позвать главного придворного и сказал ему:
— Завтра войско выступит к Константинии, и ты заменишь меня в качестве главнокомандующего.
И постарайся, чтобы войско ничего не знало о моём отсутствии.
Затем Даул-Макан, Шаркан и визирь Дандан отобрали сотню наиболее храбрых воинов и сотню мулов, которых они нагрузили пустыми ящиками, предназначенными для укладки монастырских сокровищ.
И они взяли с собою также Зат-ад-Давахи, которую продолжали считать отшельником, и, согласно её указаниям, они направили путь к монастырю. Что же касается главного придворного и мусульманских войск, то на следующее утро они сняли свои палатки и направились к Константинии.

 Старая же Зат-ад-Давахи, со своей стороны, тоже не теряла времени... Дойдя до этого места своего повествования, Шахразада увидела что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.
А когда наступила девяносто шестая ночь, она продолжила:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ШЕСТАЯ

И узнала я, что Зат-ад-Давахи не теряла времени. Едва все вышли из палаток, как она вынула из ящика пару прирученных голубей и привязала на шею каждому письмо к царю Афридонию, в котором она излагала всё происшедшее и которое заканчивала так:
«О царь, нужно немедленно отправить к монастырю десять тысяч наиболее испытанных и храбрых воинов всех румских войск.
И когда они придут к горе, пусть до моего прибытия не трогаются с места!
Тогда я отдам в их руки обоих царей, и визиря, и ста мусульманских воинов».

И посланные голуби долетели, и приручавший их сторож взял письмо, привешенное на шею голубям, и отнёс его царю Афридонию.
И тот приказал собрать десять тысяч воинов и дать каждому по лошади, по верблюду и по мулу, чтобы везти добычу, которую они отнимут у врага.
И он велел им спешно идти к монастырю.

 Когда же цари Даул-Макан и Шаркан пришли к подножию горы, им с воинами пришлось подниматься одним, поскольку Зат-ад-Давахи, ссылаясь на усталость от путешествия, сказала:
— Поднимитесь раньше вы, а когда вы овладеете монастырем, я укажу вам, где спрятаны сокровища.
И они быстро взобрались на стену монастыря и спрыгнули в сад. Услышав шум, прибежал монах Матруна; но они живо расправились с ним, пронзив ударом меча.
И воины принялись за ограбление монастыря. Они проникли в святилище и нашли там множество драгоценностей и всевозможные дорогие вещи.
И они наполнили ими ящики и мешки свои, и нагрузили ими своих мулов и верблюдов. Но девушки по имени Тамасиль они не нашли. Они обыскали весь монастырь и ждали её в течение двух дней; но юная Тамасиль так и не появилась.
Тогда Шаркан, выйдя из терпения, сказал:
— О брат мой! Сердце моё тревожится мыслью о воинах, которых мы отправили в Константинию.
И Даул-Макан сказал:
— Я думаю, придётся отказаться от этой Тамасиль, ибо мы уже долгое время прождали напрасно. Пойдём же к нашим войскам, чтобы раздавить неверных и овладеть столицей их, Константинией!

 Но едва они сошли на равнину, как со всех сторон появились румские воины. Увидев их, Даул-Макан закричал:
— Кто предупредил христиан о нашем присутствии в монастыре? Но Шаркан воскликнул:
— О брат мой! Не будем терять время на предположения; обнажим мечи и устроим проклятым псам такое побоище, чтобы ни один не вернулся к своему очагу! На это визирь Дандан сказал:
— Если бы у нас было десять тысяч воинов, они были бы беспомощны в этом узком ущелье. Однако во время, когда я воевал здесь с покойным царём Омаром, я изучил все выходы из этой долины. Следуйте же за мною, пока неверные не заняли ещё всех проходов! Но когда они хотели укрыться от неприятеля, перед ними появился отшельник и закричал им:
— Куда вы, о правоверные? Неужели вы бежите от врага? Разве вы забыли, что я спасся от смерти потому, что так угодно было Аллаху׳? Вперед, о мусульмане!
А если вам суждено погибнуть, то вас ожидает рай! При этих словах души их наполнились храбростью, и все стали мужественно выжидать приближавшегося к ним врага.

 И когда христиане подошли на расстояние копья и меча, их головы стали летать, словно мячи. Даул-Макан и Шаркан каждым размахом сабли отрубали по пяти голов зараз.
И сто воинов задали нападавшим знатную резню; и так продолжалось до наступления ночи.
Тогда правоверные удалились в пещеру у подножия горы и хотели осведомиться о судьбе отшельника, но напрасно они искали его.
И Даул-Макан сказал:
— Быть может, этот святой человек погиб среди схватки? Но визирь Дандан воскликнул:
— О царь, я видел его во время битвы, и мне показалось, что он возбуждает к бою неверных! Но как раз в эту минуту отшельник появился у входа в пещеру, держа за волосы отрубленную голову начальника христианского войска. Увидев это, оба брата воскликнули:
— Хвала Аллаху, который вернул тебя нам, святой отшельник!
А коварная старуха отвечала:
— Мне хотелось умереть в этой битве, но сами неверные чтили меня и отвращали от моей груди свои мечи.
И я воспользовался этим доверием, чтобы приблизиться к их начальнику, и, с помощью Аллаха, одним взмахом сабли отрубил ему голову! Что же касается меня... На этом месте своего повествования Шахразада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла. Но когда наступила девяносто седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО СЕДЬМАЯ

Дошло до меня, что Зат-ад-Давахи продолжала таким образом :
— Что же касается меня, то я побегу к вашему войску, стоящему под стенами Константинии, и приведу подкрепление, чтобы спасти вас от рук неверных.
Тогда оба брата поблагодарили отшельника за его самоотвержение, и сказали:
— Но как ты выйдешь из этого ущелья, все проходы которого заняты христианами? Ведь они забросают тебя камнями с высоты этих скал! Но старуха ответила:
— Аллах укроет меня от взглядов их, и я пройду незамеченным.
Тогда Шаркан сказал:
— Слова твои полны истины, ибо я видел посреди битвы твоё геройское поведение, и ни один из этих псов не осмелился даже взглянуть на тебя. Теперь наступила ночь. Воспользуйся же её мраком и ступай под покровом Аллаха! Что же касается отрубленной головы христианского военноначальника, то она лишь отрезала её, когда он был уже убит в пылу сражения. Что же до двух царей, визиря Дандана и оставшихся воинов, которые провели ночь в пещере, то они проснулись с зарею и, совершив предписанные омовения, были готовы по призыву Даул-Макана снова броситься в битву, как львы на стадо свиней.
И снова мечи ударялись о мечи, и копья о копья, и дротики пробивали кольчуги, и воины бросались в бой, как волки, жаждущие крови.
И Шаркан и Даул-Макан пролили столько крови, что река, протекающая по долине, вышла из берегов. Но вот при наступлении ночи... На этом месте своего повествования Шахразада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила девяносто восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМАЯ

И узнала я, что при наступлении ночи каждая из сторон вернулась в свой лагерь.
И мусульманских воинов оставалось всего десять человек, кроме двух царей и визиря, и они могли рассчитывать теперь, более чем когда-либо, только на свои превосходные мечи и на помощь Всевышнего. Убедившись в этом, Шаркан не мог удержаться от глубокого вздоха и сказал:
— Что мы теперь будем делать? На что исполненные веры воины ответили разом:
— Ничто не совершится помимо воли Аллаха!
И Шаркан провёл эту ночь, не смыкая глаз.
А утром он поднялся, разбудил своих товарищей и сказал им:
— Нас всего тринадцать человек, и я думаю, что было бы опасно выступать против неприятеля, ибо, какие бы чудеса храбрости мы ни совершали, мы не сможем долго устоять под натиском наших бесчисленных врагов. Поэтому станем с мечами у входа в пещеру, где мы укрылись на ночь, и вызовем у наших врагов желание подойти сюда.
И кто осмелится проникнуть сюда, будет изрублен в куски, ибо в этой пещере мы сильнее их.
И так мы будем истреблять наших врагов, дожидаясь подкрепления.

 Тогда пять воинов вышли из пещеры и, обернувшись к лагерю неприятеля, стали задирать их громким криком.
И видя приближение отделившегося от неприятеля отряда, они вернулись в пещеру, расположившись у её входа в два ряда.
И каждый раз, когда христиане пробовали войти, мусульманские воины разрубали их надвое, и никто не возвращался, чтобы предупредить остальных, как опасен был такой приступ.
Избиение христиан прекратилось только с наступлением ночи. Но на следующий день христиане собрались на совет и решили:
— Этой борьбе с мусульманами не видно конца. Поэтому вместо того, чтобы брать пещеру приступом, обложим её сухим хворостом и подожжем его.
Тогда под угрозою сгореть они сдадутся нам, и мы поведём их как пленников к царю нашему Афридонию. В противном же случае пусть они превратятся в уголь, и да превратит их Христос в дым и сделает их ковром, разостланным под ногами христианского воинства. Сказав это, они стали поспешно собирать хворост у входа в пещеру... На этом месте Шахразада увидела, что занимается утренняя заря, и отложила продолжение рассказа до следующего дня.
А когда наступила девяносто девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТАЯ

Дошло до меня, что они сложили хворост у входа в пещеру высокою грудою и подожгли. Когда находившиеся в пещере мусульмане почувствовали паливший их жар, они прижались друг к другу и бросились из пещеры, быстро проскользнув через пламя. Но они были ослеплены дымом и были брошены судьбой в руки врагов, которые хотели истребить их. Однако начальник христиан сказал своим воинам:
— Подождём убивать их и отведём живыми к царю Афридонию. Наденем цепи им на шею и потащим за нашими лошадьми в Константинию!
И связали их верёвками и приставили к ним нескольких воинов.
Затем все христианское войско принялось есть и пить; и они пили так много, что в полночь все уже лежали, как мертвецы.
Тогда Шаркан сказал брату своему Даул-Макану:
— Не можем ли мы выбраться из этого положения? Но Даул-Макан ответил:
— О брат мой, не знаю, ибо мы, как птицы в клетке.
Но Шаркан пришёл в бешенство и испустил такой глубокий вздох, что от этого усилия связывавшие его верёвки порвались.
Тогда он вскочил на ноги и освободил брата своего и визиря Дандана, а затем и десять мусульманских воинов, достав ключи от их цепей.
Затем они вооружились оружием опьяневших христиан и взяли лошадей их, и потихоньку удалились, благодаря Аллаха за своё освобождение.
И они поскакали вперед и выбрались на вершину горы.
Тогда Шаркан остановился на минуту и сказал:
— Теперь, когда с помощью Аллаха, мы находимся в безопасности, мы рассеемся по вершине этой горы и закричим изо всех сил: «Аллах-акбар!» Тогда скалы отзовутся нашими голосами, и нечестивые подумают, что все мусульманское войско напало на них. Растерявшись, они бросятся в потемках избивать друг друга и будут резаться так до утра.
И действительно, услыхав тысячекратно перекликавшиеся в горах голоса, неверные с ужасом вскочили и схватились за своё оружие, крича:
— Христос свидетель! Все мусульманское войско напало на нас!
И обезумев, они бросились друг на друга и продолжали начавшуюся резню до самого утра, в то время как маленький отряд правоверных быстро удалялся по направлению к Константинии.
И при свете наступающего утра Даул-Макан, Шаркан и визирь Дандан увидели, что перед ними поднялось облачко густой пыли... На этом месте своего повествования Шахразада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сотая ночь, она сказала:
НОЧЬ СОТАЯ

И узнала я, что они увидели - навстречу им идёт мусульманское войско во главе с эмирами Рустемом и Вахраманом. Как только эмиры увидели царя Даул-Макана, они спрыгнули с лошадей и подошли с приветствием:
— Главный придворный просил нас поспешить к вам на помощь. Отшельник, шедший для этого день и ночь, сообщил нам об угрожавшей вам опасности. Узнав об этом, оба брата были чрезвычайно обрадованы и возблагодарили Аллаха за благополучное прибытие святого отшельника.
И они сказали эмирам:
— Нападём на неверных и захватим все их богатства.
И всё войско под командою Даул-Макана и Шаркана напало на лагерь неверных. Когда все христианские воины были перебиты, мусульмане овладели добычей и провели ночь в покое, поздравляя друг друга с успехом. На следующее утро Даул-Макан решил выступить в путь и сказал начальникам войска:
— Теперь мы должны идти как можно скорее к Константинии и соединиться с главным придворным.

 Но тут вдали поднялась чёрная пыль, а когда она рассеялась, из неё показалась старуха Зат-ад-Давахи в образе отшельника.
И она дрожащим голосом сказала:
— Я должна сообщить вам о несчастии! Братья ваши, мусульмане, под стенами Константинии подверглись нападению со стороны осаждённых и разбиты. Услышав эти слова, все воины зарыдали и стали испускать крики отчаяния. Один визирь Дандан воскликнул громким голосом:
— Клянусь Аллахом, сердце моё полно отвращения к этому странному отшельнику. Прогоните от себя этого проклятого колдуна! Поспешим же скорее к Котстантинии! На этом моменте своего повествования Шахразада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто первая, она сказала:
НОЧЬ СТО ПЕРВАЯ

И дошло до меня, что на эти слова Шаркан сказал визирю:
— Изгони из ума своего эти нехорошие подозрения, которые доказывают только, что ты не видел, как этот отшельник во время битвы бесстрашно бросался на мечи и копья врагов!

 И в это время мусульмане увидели, что навстречу им беспорядочно бежит разбитое войско, находившееся под командою главного придворного.
Тогда Даул-Макан подозвал его и попросил рассказать все подробности поражения.
И главный придворный, с расстройством на лице и с мукой в душе, рассказал ему всё, что произошло. Когда эмиры Рустем и Вахраман отправились на помощь Даул-Макану и Шаркану, войско, стоявшее под стенами Константинии, оказалось сильно ослабленным. Главный придворный не хотел говорить об этом своим солдатам, ибо боялся, чтобы из них не нашлось какого-нибудь изменника. Но старуха, которая давно уже ожидала этого момента, сейчас же побежала к осаждённым и попросила бросить ей верёвку. Она привязала к ней письмо, написанное ею к царю Афридонию, в котором говорилось следующее: «Письмо это написано хитрейшей Зат-ад-Давахи, бичом Востока и Запада! Знай, о царь, что я замыслила такую хитрость, которая будет окончательною погибелью для мусульман. После того, как я завлекла в плен царя Даул-Макана, брата его Шаркана и визиря Дандана, мне удалось ослабить численность осаждающих, убедив отослать две трети войска в долину, где они будут уничтожены победоносными воинами Христа. Тебе остается сделать вылазку против осаждающих и изрубить всех их в куски!» Прочитав это письмо, царь Афридоний приказал позвать к себе царя Гардобия, который вместе с войсками пришёл из Кайссарии на помощь осаждённой Константинии.
И прочитав письмо Зат-ад-Давахи, царь Гардобий воскликнул:
— Оцени же, о царь, бесподобные хитрости кормилицы моей, Зат-ад-Давахи!
А царь Афридоний ответил:
— Да позволит нам Христос воспользоваться плодами хитроумных замыслов её!
И он приказал дать солдатам сигнал к атаке. Увидев христиан с обнажёнными мечами, старший придворный сейчас же призвал своих людей к оружию и сказал им:
— О мусульманские воины! Если вы поколеблетесь, то вы погибли; если же вы будете держаться твёрдо, то восторжествуете!
И воины воскликнули:
— Нет Бога, кроме Аллаха!
А христиане стали призывать Христа. На этом моменте Шахразада увидела, что занимается утро, и умолкла.
А когда наступила сто вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ВТОРАЯ

И узнала я, что оба войска сошлись в ужасной схватке. Но что могли сделать правоверные против бесчисленного войска проклятого Рума!
И вот к вечеру весь лагерь мусульман достался жителям Константинии.
И после полного поражения они встретили войско царя Даул-Макана, шедшее из долины, где разбиты были христиане, собравшиеся у монастыря.
Тогда Шаркан воздал хвалу старшему придворному за твёрдость в сопротивлении.
И мусульманские воины, собравшиеся в единую армию, направились к Константинии.
И подойдя к стенам города, они стали готовиться к бою.
Тогда Шаркан сказал Даул-Макану:
— О царь времени! Лучшее расположение войск состояло бы в том, чтобы я поместился в центре нашего войска; визирь Дандан будет командовать правым центром; эмир Тюркаш -левым, эмир Рустем - правым крылом, а эмир Вахраман - левым крылом. Ты же, о царь, останешься под покровом главного знамени, и мы будем служить укреплением тебе!
И Даул-Макан приказал привести этот план в исполнение.

 Между тем из рядов румских выехал всадник; он подъехал к тому месту, где находился Даул-Макан, и сказал:
— Я приехал от царя Афридония, который предлагает положить конец этой войне поединком между ним и главою мусульманского воинства, доблестным Шарканом. Выслушав эти слова, Шаркан сказал:
— Вернись к своему царю и скажи, что мусульманский боец Шаркан принимает вызов.
И если я буду побеждён, воины наши будут искать спасения в бегстве. Когда всадник передал царю Константинии этот ответ, тот чуть не подпрыгнул от радости, ибо был уверен, что убьет Шаркана.

 Когда наступило утро, царь сел на боевого коня. Он держал в руке кривую саблю, а за плечом у него был лук. Подъехав к рядам мусульман, он воскликнул:
— Вот я, царь Афридоний!
И тут перед ним появился Шаркан верхом на коне; в руке у него был индийский меч с клинком, который мог разрубить сталь.
И он закричал царю Афридонию:
— Берегись, о проклятый!
И Шаркан нанёс ужасный удар противнику, который спасся от погибели только благодаря прыжку своей лошади.
Потом оба они бросились друг на друга и не переставали наносить и отражать удары до захода солнца, без какого-либо результата для той или другой стороны. Но когда светило должно было уже закатиться, Афридоний закричал Шаркану:
— Оглянись назад! Тебе привели нового коня, чтобы успешнее сражаться со мною! При этих словах Шаркан оглянулся. Но это была только хитрость, и проклятый христианин вонзил своё копьё в спину Шаркану.
И тот, испустив ужасный крик, упал на луку седла.
А Афридоний, считая его мёртвым, испустил победоносный крик и поскакал к христианскому войску.
И когда мусульмане увидели, что Шаркан упал, они бросились на помощь к нему... На этом моменте повествования Шахразада заметила, что наступает утро, и прервала свой рассказ. Когда же наступила сто третья ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРЕТЬЯ

И дошло до меня, что визирь Дандан и эмиры подняли Шаркана, перенесли его в палатку Даул-Макана и поручили его заботам врачей. Утром Шаркан открыл глаза и сказал:
— Он нанёс мне рану предательским образом! Но благодаря Аллаху удар не оказался смертельным. Даул-Макан сказал:
— О брат мой, я отмщу за тебя, убив этого пса Афридония!
И он пришпорил своего коня, и Афридоний тоже пустил коня своего посреди ристалища.
И оба бойца встретились, и силы Даул-Макана удвоились от жажды мщения, и он нанёс противнику удар в шею, и меч его, пронзив забрало, кожу на шее и хребет, отделил его голову от тела. Увидев это, мусульмане помчались на христиан, и началось беспримерное избиение их, пока не наступила ночь.
Тогда неверным удалось запереть ворота Константинии, чтобы помешать мусульманам проникнуть в город.
А мусульмане вернулись в палатки, нагруженные добычей; и начальники их поздравили Даул-Макана. Между тем проклятая старуха, услышав известие о смерти царя Афридония, замыслила худший из своих замыслов. Она приложила мази к ранам Шаркана, а затем приказала всем выйти, чтобы он мог спокойно заснуть.
И когда Шаркан погрузился в сон... На этом моменте Шахразада увидела, что приближается утро, и умолкла.
А когда наступила сто четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ЧЕТВЁРТАЯ

И узнала я, что, когда Шаркан погрузился в сон, старуха, следившая за ним, как разъяренная волчица, вытащила из одежд своих отравленный кинжал и занесла его своею злодейскою рукой, и опустила на шею Шаркана, отделив голову от туловища.
И так погиб от руки проклятой старухи несравненный герой Шаркан, сын царя Омара.
И, удовлетворив свою жажду мести, старуха положила подле отрубленной головы письмо, в котором она говорила: « Письмо это написано той, которая сделалась известна своими подвигами под именем Зат-ад-Давахи. Знайте, что это я имела счастье погубить царя Омара, и я же была причиной вашего истребления в долине монастыря; и я же собственною рукою отрубила голову начальнику вашему Шаркану.
И я надеюсь, что мне удастся также отрубить голову царю вашему Даул-Макану и визирю его Дандану.
И знайте, что никогда вам не удастся привести в исполнение свои намерения; и вы погибнете все до единого под стенами Константинии от моих хитроумных замыслов, и с помощью Христа, Господа нашего».

 Положив это письмо, старуха выскользнула из палатки и вернулась в Константинию, чтобы сообщить христианам о совершенном ею злодеянии. Что же касается убийства Шаркана, то в тот час, когда оно совершилось, на великого визиря Дандана напала бессонница и беспокойство, и он почувствовал такую тяжесть, как если бы весь мир навалился на грудь его. Он вышел из палатки, чтоб подышать воздухом; и увидел вдали отшельника, быстро удалявшегося из лагеря.
Тогда он подумал:
— Принц Шаркан остался один; пойду поговорить с ним, если он не спит.

 Когда же он вошёл в палатку, то увидел лужу крови на земле и отрезанную голову Шаркана.
И визирь Дандан испустил такой ужасный крик, что разбудил всех спавших, и скоро весь лагерь был на ногах. Когда же царь Даул-Макан прибежал в палатку и увидел визиря Дандана, плакавшего подле безжизненного тела принца Шаркана, он воскликнул:
— О Аллах! О какой ужас!
И упал без чувств... Тут Шахразада увидела, что близко утро, и со свойственной ей скромностью замолкла.
А когда наступила сто пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ПЯТАЯ

И узнала я, что при виде мёртвого брата Даул-Макан воскликнул:
— О брат мой! Какой демон привел тебя в это непоправимое состояние? И он залился слезами и зарыдал. Но тут визирь Дандан увидел письмо, прочитал его и воскликнул:
— Вы видите теперь, почему этот отшельник внушал мне такое отвращение!
А царь Даул-Макан сказал:
— Я схвачу эту старуху и заживо прибью гвоздями к воротам Константинии! Потом он устроил торжественные похороны своему брату Шаркану, повелев воздвигнуть ему памятник из алебастра и золота у подножия холма.
И он не переставал плакать, пока визирь Дандан не пришёл к нему и не сказал:
— О царь, к чему скорбь о непоправимом, тогда как всё предначертано, и всё должно прийти в своё время! Поднимись же, о царь, и подумай о том, чтобы достойно окончить осаду столицы неверных!

 И в то время, как визирь Дандан ободрял царя Даул-Макана, прибыл посланец из Багдада со следующим письмом от сестры его Нозхату: «Сообщаю тебе, о брат мой, доброе известие! Супруга твоя, молодая раба, благополучно родила тебе ребёнка мужского пола, блистающего красотою, как луна в месяце Рамадан.
И астрономы предсказывают, что дитя это совершит разные подвиги, ибо рождение его сопровождалось всевозможными чудесными явлениями.
Извещаю тебя также, что все мы находимся в добром здоровье, и особенно друг твой истопник, который процветает и желает, так же как и все мы, получить какие-нибудь известия о тебе.
И да пребудут вокруг тебя мир и всяческое благоденствие». Прочитав это письмо, Даул-Макан воскликнул:
— Теперь, когда Аллах даровал мне сына, сердце моё понемногу оживает.
И нам должно теперь заключить траур по моему покойному брату.
И визирь велел разбить палатки вокруг могилы Шаркана, где разместились чтецы Корана и имамы; и он велел зарезать множество баранов и разделить мясо их между солдатами.
И утром Даул-Макан подошёл к могиле Шаркана, которая была обтянута драгоценными тканями из Персии и Кашмира... На этом моменте повествования Шахразада увидела, что занимается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ШЕСТАЯ

И стало мне известно, что подойдя к могиле брата, Даул-Макан проговорил следующие строфы:

 
О мой Шаркан, о брат мой, ты не видишь,
Как по щекам моим струятся слёзы
И чертят строки, полные значенья
Яснейшего, чем плавный ритм стихов;
Значительные, горестные строки!


 Проговорив эти строчки, Даул-Макан залился слезами, и так завершился траур по Шаркану. Но Даул-Макан не утешился и продолжал грустить о разлуке с братом, и однажды он сказал визирю Дандану:
— Что мне сделать, чтобы прогнать тоску, которая теснит мне душу? И визирь ответил:
— О царь, я знаю средство против твоих страданий, а именно - рассказать тебе историю из времен, о которых говорится в летописях. В царствование покойного отца я развлекал его по ночам, рассказывая ему чудесную сказку или читая стихи арабских поэтов.
И сегодня же ночью я расскажу тебе одну историю, которая приведет тебя в восторг. При этих словах визиря царь Даул-Макан почувствовал, что сердце его забилось от нетерпения, и он мог думать только о том, как бы скорее настала ночь, чтобы услышать обещанную сказку.
И едва только стала спускаться ночь, Даул-Макан приказал зажечь факелы в своей палатке и велел принести подносы с яствами и напитками, потом он призвал эмиров Вахрамана, Рустема и Тюркаша и старшего придворного.
И когда все собрались, он позвал визиря Дандана и сказал ему:
— О визирь мой, ночь уже распростёрла над нашими головами своё широкое одеяние, и мы ждём обещанного тобою рассказа, чтобы насладиться им. Но в эту минуту Шахразада заметила, что наступает утро, и отложила продолжение до следующей ночи.
А когда наступила сто седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО СЕДЬМАЯ

И дошло до меня, что визирь Дандан ответил:
— Знай, о царь благословенный, что история Азиза и Азизы и всего, что случилось с ними, способна рассеять все горести твоего сердца! Вот эта история.

ИСТОРИЯ АЗИЗА И АЗИЗЫ


 Был в далекие времена в Персии город из городов, и название ему было Зёленый город.
И царя того города звали Солейман-шах. Он отличался справедливостью, великодушием, осмотрительностью и учёностью.
И шла добрая слава о нём, внушая доверие купцам и караванам. Но для полного счастья ему недоставало жены и детей.
И был у Солейман-шаха визирь, который походил на него своею щедростью и добротою.
И вот однажды, когда царя особенно тяготило его одиночество, он сказал ему:
— Визирь, силы мои слабеют, и вижу я теперь, что холостое состояние не согласно с природой, в особенности для царей, которые должны передать престол потомкам своим. Скажи, что думаешь об этом.
Тогда визирь сказал ему:
— Знай же, о царь, что мне не было бы приятно, если бы неизвестная невольница сделалась супругою моего господина; потому что как узнает он о её происхождении и о чистоте её крови. Дитя, рожденное от такого союза, всегда будет лживым и преисполненным пороков ублюдком по причине гнусностей, которые он совершит в будущем. Такое происхождение походит на растение, сгнивающее раньше, чем достигнет полного роста. Поэтому не жди, о царь, от своего визиря, чтобы он предложил тебе купить невольницу, хотя бы то была красивейшая из откроковиц земли. Но если ты хочешь выслушать совет мой, то я полагал бы, что следует выбрать супругу из царской семьи, происхождение которой известно.

 На это царь Солейман-шах сказал:
— О визирь, если ты найдёшь такую женщину, я готов взять её в законные супруги!
А визирь сказал ему:
— Благодаря Аллаху, дело твоё сейчас же может быть устроено. Знай, о царь, что у Зар-шаха, господина Белого города, есть дочь несравненной красоты.
И как могу я достойно описать её тёмные веки, волосы, её стан, такой тонкий, что его совсем не заметно, и полноту её бёдер и того, что их поддерживает и округляет? Никто не может подойти к ней, не остолбенев от удивления.
И о ней сказал поэт:

О девушка с прекраснейшею грудью!
Твой тонкий стан нежнее гибкой ивы,
Стройней и выше райских тополей!


 Услышав эти строчки, царь задрожал от удовольствия, а визирь продолжал:
— Поэтому я полагаю, следует как можно скорее послать к Зар-шаху человека достойного доверия, деликатного, умеющего держать себя и опытность которого была бы тебе известна.
И ты поручишь ему добиться согласия отца молодой девушки. Поистине, эта царевна - единственно достойная тебя супруга, она - прекраснейший из драгоценных камней на всей поверхности земли и за её пределами! При этих словах царь Солейман вздохнул от удовольствия и сказал своему визирю:
— Кто же лучше тебя сумеет привести к благополучному концу это щекотливое дело? И визирь по приказу царя Солеймана тотчас же приступил к дорожным приготовлениям. Он взял с собою богатые подарки: драгоценные украшения, золотые и серебряные вещи, шёлковые ковры, драгоценные ткани и благовония. Не забыл он взять также десять отборных лошадей чистейшей арабской крови. Взял он также богатое оружие с золотою чернью и нефритовыми рукоятками и золотые кольчуги, не говоря уже о ящиках, нагруженных всякого рода сластями: лакомствами из абрикосов, нарезанных тонкими ломтиками, душистыми вареньями, ароматным миндальным тестом, напитанным росным ладаном и тысячью других лакомств, предназначенных для приобретения расположения молодых девушек.
Затем приказал он навьючить все эти ящики на мулов и верблюдов; и взял с собою сто молодых всадников, и сто молодых негров, и сто молодых девушек, предназначенных для сопровождения невесты на обратном пути.
И уехал он со своим караваном и шёл днём и ночью, перебираясь через горы, долины и реки до тех пор, пока не остался только день пути до Белого города.
Тогда визирь остановился отдохнуть на берегу реки и послал гонца, чтобы известить о своём прибытии царя Зар-шаха.
И выслушав прибывшего гонца, царь Зар-шах был чрезвычайно обрадован и отдал эмирам своим приказ выйти навстречу к знатному посланнику царя Солейман-шаха, власть которого почиталась в самых отдалённых краях и на землях самого Белого города. Что же до великого визиря царя Солейман-шаха, то после ночёвки он направился к Белому городу и с восходом солнца был уже у городских ворот.
И увидел он идущих к нему навстречу визиря царя Зар-шаха с придворными и первыми людьми царства.
И после обычных приветствий и поклонов с обеих сторон караван и сопровождавшие его вошли в Белый город. Дойдя до царского дворца, визирь сошёл с лошади и вступил в тронный зал. В нём он увидел трон из тончайшего белого мрамора, украшенный вставленными в него жемчужинами и драгоценными камнями. На нём была подушка из зелёного атласа, вышитая золотыми блестками и украшенная золотою бахромою и золотыми же кистями.
А на троне сидел царь Зар-шах... Но в эту минуту Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ВОСЬМАЯ

И рассказал визирь Дандан, что на том троне сидел царь Зар-шах, окружённый представителями царства и стражей. Увидя это, визирь почувствовал, что вдохновение засияло в его уме, и о повернулся к Зар-шаху и сымпровизировал следующие строфы:

 
Ничто мой слух не усладит отрадней,
Как голос тех, кто песней восхваляет
Тебя, Зар-шах, владыка всех сердец!
И если, раз взглянув тебе в лицо,
Мне больше в жизни не дано увидеть
Ещё хоть раз прекрасные черты,
Я всё ж богатым навсегда останусь.


 Тогда царь велел ему приблизиться к трону, посадил его рядом и разговаривал с ним довольно долго, выказывая знаки своего расположения. После этого царь пожелал остаться с глазу на глаз с визирем; и все вышли, за исключением старых придворных.
Тогда визирь царя Солейман-шаха после поклона сказал:
— О великий царь! Цель моего прихода - просить у тебя руки прекрасной, благородной и скромной дочери твоей для моего господина царя Солейман-шаха, славного властителя Зелёного города!
И я привёз тебе богатые подарки в доказательство пламенного желания господина моего породниться с тобою!

 Когда царь Зар-шах услыхал эту речь, поклонился визирю и сказал ему:
— О мудрый и красноречивый визирь, я почту за величайшую честь принадлежать к семье царя Солеймана! Поэтому дочь моя с настоящей минуты его собственность!
И тотчас же призвал он кади и свидетелей, которые составили договор между царём Зар-шахом и царём Солейман-шахом о браке дочери первого из них.
И царь радостно приложил этот договор к губам, и устроены были торжественные празднества и розданы были подарки бедным так же, как и богатым.
Потом он велел приготовить всё для дороги и выбрал невольниц для своей дочери.
И велел он изготовить для неё паланкин из литого золота, украшенный жемчугом и самоцветными камнями, который поставили на спины мулов.
И при свете утра, когда все двинулись в путь, паланкин казался жилищем духов, а окутанная покрывалами девушка - прекраснейшей из райских гурий.

 Царь Зар-шах проводил караван, простился с дочерью и спутниками её и вернулся в город, преисполненный надежд на будущее. Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно отложила свой рассказ. Но когда наступила сто девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДЕВЯТАЯ

И дошло до меня, что визирь Дандан рассказал, как караван благополучно совершил путешествие, приблизившись к Зелёному городу, и был послан гонец с известием о его приближении. Узнав о прибытии супруги, Солейман-шах затрепетал от радости и приказал своему войску идти навстречу к новобрачной; и глашатаи призывали весь город присоединиться к этой встрече.
И когда наступила ночь, именитые люди города осветили дорогу, ведшую ко дворцу.
И все стали в два ряда вдоль пути.
И большие барабаны рокотали, трубы пели, знамена развевались над головами, и благовония горели в курильницах.
И среди всего этого, сопутствуемая своими невольницами, новобрачная в роскошном одеянии прибыла во дворец Солейман-шаха.

 Невольницы распрягли мулов, взяли паланкин на плечи и донесли его до потайной двери. Здесь служанки сменили невольниц и ввели новобрачную в её комнату.
И казалась она среди всех женщин луною среди звезд.
Потом служанки стали в два ряда от дверей спальни до конца коридора.
И тогда Солейман-шах вошёл в комнату с кроватью из слоновой кости, которая была украшена жемчугом и самоцветными камнями и на которой вся благоухающая лежала молодая девушка.
И Аллах воспламенил сердце царя великою страстью и дал ему любовь к этой девственнице.
И он обладал ею и, утопая в блаженстве, забыл на этом ложе все свои горести.

 И целый месяц оставался царь в комнате своей молодой супруги, так понравились они друг другу; и с первой же ночи царица понесла. После того царь занялся делами своего царства; а когда наступал вечер, он посещал комнату своей супруги, и так до девятого месяца. Когда же царица почувствовала приближение родов, она села на стул для рожениц, и Аллах облегчил ей муки родов, и родила она мальчика, на котором лежала печать счастья и удачи.
И царь, узнав это, возрадовался беспредельно и, взяв на руки ребёнка, поцеловал его между глаз и увидел, до какой степени подходят к нему слова поэта:

Кормилицы с роскошными грудями
Не приучайте вы его к изгибам
Прелестных станов!
Ведь седлать он будет
Лишь львов могучих царственные спины
Или горячих бурных скакунов!


 Тогда повитухи перерезали пуповину и провели чёрной краской черту, удлиняющую глаза.
А так как это был сын и внук царей, и мать его была царской дочерью, и он сиял красотою, то его назвали Диадемом. Тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто десятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДЕСЯТАЯ

Его назвали Диадемом; и шли дни, и протекли годы, и, когда мальчику минуло семь лет, Солейман-шах приказал учить его чистописанию, словесности, законоведению и правилам хорошего поведения.
И учили его до достижения им четырнадцатилетнего возраста.
Тогда царь передал его из рук учёных в руки учителя верховой езды, и он выучил его ездить верхом, метать копьё и дротик и охотиться с ястребом.
И когда ему исполнилось пятнадцать лет, наружность его так очаровывала всех, что поэты посвящали ему все самые нежные оды свои; и самые холодные и чистые из мудрецов таяли от восторга при виде этого обаятельного молодого человека.
И когда ему минуло восемнадцать, нежный пушок покрыл розовую ткань его щек, а чёрная амбра украсила белизну его подбородка.
И все очи помутились от такой красоты, и сказал о нём поэт:

Его глаза!.. Приблизиться к огню
И не обжечься, более возможно,
Чем устоять пред лучезарным взглядом!


 Когда же он возмужал, его стали считать образцом красоты во всех мусульманских странах. Поэтому все окружающие пламенно желали, чтобы он царствовал в стране, как царил в сердцах.

 В это время принц Диадем пристрастился к охоте, и однажды велел своим невольникам взять припасов на десять дней, и отправился с ними на охоту с борзыми.
И шли они четыре дня, пока не добрались до местности, орошаемой множеством источников и ручьев, в которой жили всякого рода дикие животные.
И была в тот день охота удачна, и затравили много газелей и другой дичи.
И по окончании охоты царевич сел отдохнуть на берегу речки и разделил дичь между охотниками.
Потом он заснул в этом месте и проспал до утра.

 А наутро увидел он неподалеку от себя большой караван, пришедший ночью, и заметил он множество людей, чёрных невольников и купцов, идущих к речке для совершения омовений.
Тогда принц послал спросить у незнакомцев, откуда они и какого звания.
И гонец, вернувшись, доложил:
— Эти люди сказали мне: «Мы купцы и расположились здесь лагерем, привлеченные дивной водой протекающих здесь источников.
И нам нечего бояться, так как находимся мы на земле царя Солейман-шаха, мудрое управление которого успокаивает всех путешествующих.
И мы несём ему в дар множество прекрасных вещей, в особенности для сына его, прекрасного принца Диадема».
И услыхав это, принц Диадем с друзьями своими и охотниками направился к палаткам каравана.

 Когда купцы увидели приближающегося царского сына, они выбежали к нему навстречу и разбили для него почётную палатку из красивого атласа, украшенную разноцветными изображениями птиц и животных.
И положили для него подушку на шёлковый ковёр, края которого украшены были каймой, усыпанной изумрудами.
И царевич опёрся на подушку, и приказал купцам развернуть товары.
Затем он выбрал то, что ему понравилось, и, несмотря на то, что купцы несколько раз отказывались, щедро заплатил за всё.
Потом, велев невольникам собрать покупки, он хотел снова вернуться к охоте, как вдруг увидел среди купцов молодого... Но тут Шахразада заметила, что наступает утро, и, как всегда, скромно умолкла.
И когда наступила сто одиннадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ОДИННАДЦАТАЯ

Cреди купцов принц Диадем увидел молодого человека изумительной красоты. Но бледное лицо его носило следы большой печали.
Тогда Диадем подошёл к нему и спросил, кто он и почему так печален. При этом молодой человек сказал только два слова:
— Я Азиз!
И разразился рыданиями.
Тогда царевич сказал:
— О Азиз, знай, что я друг тебе. Скажи же мне причину твоего огорчения. Но Азиз вместо ответа пропел такие стихи:

Её опасны чёрные глаза,
Когда полны истомой сладострастной;
Как сталь мечей разят они сердца.


 Тогда Диадем не стал настаивать на других разъяснениях и спросил: Но почему не показал ты мне своих товаров? А тот ответил:
— У меня нет ничего достойного царского сына. Но Диадем заставил Азиза показать свои товары, и, не рассматривая прекрасных тканей, царевич купил их все, не считая, и сказал:
— А теперь не расскажешь ли мне о своём горе? И если кто-нибудь притесняет тебя, я покараю притеснителей, а если долги тяготят тебя, я готов уплатить их. Но при этих словах Азиз только пропел:

Азиза, милая! Плеяды дальних звезд
Доступнее, чем ты!
Куда пойду я без тебя, несчастный?
Как вынесу ужасную разлуку?


 Во время этого пения, царевич перебирал ткани, чтобы отвлечь внимание Азиза от его печали.
И вдруг из них выпал четырёхугольный кусок вышитой шёлковой материи, которую Азиз поспешил поднять. Он сложил его, дрожа всем телом, и подложил себе под колено. Когда же царевич заметил смущение прекрасного Азиза, он, сгорая от беспредельного любопытства, воскликнул:
— О Азиз, что ты так скрываешь!
Азиз же отвечал:
— Знай же, о господин мой, что история этого четырёхугольного куска ткани необыкновенна и полна для меня сладких воспоминаний.
И я расскажу все подробности; они наверное заинтересуют тебя и послужат назиданием для всех, выслушавших их со вниманием.
И Азиз вынул материю из под колена и развернул её.
И Диадем увидел два четырёхугольника; на одном разноцветными шелками и золотыми нитями была вышита газель, а на другом та же газель, но вышитая серебряными нитями, и на шее у неё было ожерелье из червонного золота, на котором висело три восточных хризолита. При виде столь дивной вышивки царевич воскликнул:
— О Азиз, расскажи поскорее о себе и о той, которая вышила этих газелей! Прекрасный же Азиз сказал принцу Диадему:
— Знай, молодой господин мой... Но, дойдя до этого места своего повествования, Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто двенадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВЕНАДЦАТАЯ

И дошло до меня, что Азиз ответил принцу Диадему:
— Знай, что отец мой был знатным купцом, и я был его единственнным сыном. Но у меня была рано осиротевшая двоюродная сестра Азиза, которая воспитывалась в доме моего отца. Умирая, дядя мой заставил моих родителей поклясться, что они обвенчают нас по достижении совершеннолетия. Поэтому нас никогда не разлучали, и мы спали на одной постели, и дочь моего дяди обвивала меня своими руками и прижималась ко мне бёдрами, засыпая в моих объятиях. Между тем мы достигли требуемого возраста, и отец мой сказал матери:
— Нужно в этом году женить нашего сына Азиза на его двоюродной сестре.
И тотчас же стал готовиться к пиршествам и отправился приглашать родственников и друзей, говоря им:
— В эту пятницу после молитвы мы напишем брачный договор между Азизом и Азизой.

 И мать моя пошла предупредить об этом всех женщин своего круга.
И, чтобы встретить с подобающим почётом приглашённых, женщины нашего дома вымыли пол приемной залы, и устлали его коврами, и украсили стены красивыми тканями, хранившимися в больших сундуках.
А я отправился в гамам, принял ванну и облачился в великолепное платье.
И я направился к мечети, чтобы сотворить молитву, как вдруг вспомнил одного друга, которого я забыл пригласить, И я, направившись к нему, заблудился в узеньком переулке, в котором никогда не бывал.
И так как тело моё было покрыто испариной по причине теплой ванны и нового платья, сделанного из плотной материи, я присел на скамью, стоявшую у стены; но прежде чем сесть, я вынул из кармана платок, шитый золотом, и разостлал его на сидение.
И нестерпима была жара в тот день, и пот струился с моего лба на лицо, и мне нечем было обтереть его, потому что платок был подо мною, и я был весь в поту; и терзания мои усиливали испарину. Наконец, собирался я уже поднять полу моей одежды, чтобы обтереть крупные капли пота, струившиеся по моим щекам, как вдруг передо мною упал белый шёлковый платок; и один вид его освежал душу, а аромат его способен был исцелить всякую болезнь.
И я подобрал его и поднял голову, и глаза мои встретились с глазами молодой особы - той самой, о господин мой, которая впоследствии вышила мне первую газель на четырёхугольном куске парчи.
И в бронзовой раме верхнего этажа я видел... Но тут Шахразада заметила, что приближается утро, и умолкла.
А когда наступила сто тринадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИНАДЦАТАЯ

И дошло до меня, что визирь Азиз увидел в бронзовой раме окна верхнего этажа улыбающееся лицо молодой девушки, для описания красоты которой у него не хватало слов.
И едва она заметила его пристальный взгляд, как приложила палец к губам; потом согнула средний палец и прижала его к указательному пальцу левой руки, и затем поднесла оба пальца к своей груди. После этого она, захлопнув окно, исчезла. Ошеломлённый Азиз напрасно пожирал глазами окно, надеясь снова увидеть это видение, покорившее его душу, но окно не открывалось.
И прождав на этой скамье до захода солнца и потеряв всякую надежду, он направился к своему дому, по дороге развернув брошенный девушкой платок, аромат которого доставлял ему неизъяснимое наслаждение.
И он увидел на одном из углов платка стихи, написанные тонким замысловатым почерком:

Мой друг сказал мне:
«Почему твой почерк
Так вымучен и тонок?
Почему он с каждым днём становится сложнее?»

 Я отвечала:
«Ужели ты так прост, что не умеешь
Заметить тут всех признаков любви?»


 А в другом углу красовались стихи, написанные более крупным почерком:

Коль смерти всей душой ты жаждешь,
Её найдёшь под взглядом ты её,
Что поражает всех в неё влюблённых.


 Тогда Азиз окончательно обезумел, но всё-таки вернулся домой.
И он нашёл дочь своего дяди в слезах, и она стала расспрашивать о причине его опоздания; и сообщила, что все приглашенные гости долго ждали, а затем удалились, и каждый пошёл своей дорогой.
Затем она прибавила, что разьярённый отец Азиза поклялся отложить свадьбу до будущего года!
Тогда Азиз рассказал ей своё приключение во всех подробностях.
И она сказала ему:
— О сын моего дяди, знай, что я готова служить тебе всем сердцем, чтобы вернуть спокойствие твоей душе. Я постараюсь устроить тебе свидание с женщиной, без сомнения влюблённой в тебя.
Ибо её знаки означают, что она назначает тебе свидание через два дня: два пальца, прижатые к её груди, означают число дней, а прикосновение пальца к губам означает, что ты для неё душа, дающая жизнь телу. Моя любовь к тебе столь безгранична, что я возьму вас обоих под моё крылышко.

 Тогда Азиз стал благодарить её за добрые слова, наполнявшие надеждой его сердце; и он оставался дома два дня, выжидая часа свидания.
И когда он приблизился, Азиза собственноручно надушила его благовониями... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто четырнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

И Азиз так продолжил свой рассказ в присутствии принца Диадема:
— И дочь моего дяди надушила меня со словами:
— О возлюбленный мой, я желаю тебе обрести мир душевный, ибо я буду счастлива твоим счастьем.
Иди же и вернись скорее, чтобы поделиться со мной твоим приключением.
Тогда я поспешил унять волнение, овладевшее мною, и вышел из дому. Я направился к тому дому в состоянии крайнего возбуждения; и как только я подошёл, окно в верхнем этаже приотворилось, и я увидел ту же молодую девушку.
И при виде этого божественного лица я задрожал всем телом.
А девушка всё смотрела на меня, глаза её светились огнём страсти, и в руках она держала зеркало и красный платок. Не говоря ни слова, она обнажила руки до плеч, раздвинула пять пальцев правой руки, прижала их к груди и просунула руку за окно, держа зеркало и красный платок. Она три раза махнула платком, потом сложила его, а после захлопнула окно и исчезла.
И я не знал, должен ли оставаться или уходить; и в недоумении я провёл долгие часы, не спуская глаз с окна.
И когда я вернулся домой, то опустился на пол в самом жалком состоянии.
И дочь моего дяди бросилась ко мне на помощь, и осыпала поцелуями мои глаза, и тихим голосом стала расспрашивать о причине моего печального вида.
Тогда, несмотря на усталость, я передал ей, что произошло, повторяя все жесты прелестной незнакомки.
И дочь моего дяди сказала:
— О Азиз, я усматриваю из этих жестов, что молодая девушка пришлёт тебе весточку через пять дней, и ты получишь её у красильщика на углу переулка.
Тогда я воскликнул:
— Я действительно видел лавочку еврея-красилыцика на углу переулка!
И я зарыдал от нахлынувших на меня чувств.
А Азиза сказала мне:
— Влюбленные обыкновенно терпят долгие годы в ожидании и всё-таки не падают духом, а ты не более недели назад познакомился с терзаниями любви и уже впал в беспримерную тоску! Встань и подкрепи себя этими яствами, которые я приготовила тебе. Но я не в состоянии был принять ни кусочка пищи, и я потерял сон, пожелтел в лице и совершенно изменился.
Ибо в первый раз я познал горечь любви.

 В течение пяти дней я страшно похудел, а дочь моего дяди проводила дни и ночи у моего изголовья, развлекая меня любовными историями; и я не раз замечал, как она украдкой отирала слёзы. По истечении пяти дней она проводила меня в гамам, потом она одела меня и сказала:
— Беги скорее на свидание!
И да поможет тебе Аллах добиться твоей цели, и да исцелит Он твою душу! Но, к несчастию, это было в субботу, и лавка еврея-красильщика была заперта.
И я присел у дверей лавки и ждал до заката солнца.
И когда страх ночного мрака овладел мною, я вернулся домой точно пьяный, не сознавая, что делаю.
И я увидел в комнате мою бедную Азизу; голосом, полным скорби, она произносила печальные стихи о терзаниях несчастной любви. Заметив меня, она подошла ко мне, пытаясь скрыть свою тоску, и спросила:
— О дорогой брат, почему ты возвращаешься сюда ночью вместо того, чтобы провести ночь у твоей возлюбленной?

 Тогда полагая, что она издевается, я толкнул её так грубо, что она упала и ударилась об угол дивана; и на лбу её образовался шрам, из которого полилась кровь. Но бедная дочь моего дяди не произнесла ни слова порицания; она спокойно отерла кровь, повязала лоб платком и, как ни в чём не бывало, сказала мне кротким голосом... Тут Шахразада заметила приближение утра и умолкла, не желая злоупотреблять данным ей разрешением.
А когда наступила сто пятнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ПЯТНАДЦАТАЯ

И сказала мне кротким голосом:
— Прости меня великодушно и расскажи, что произошло, чтобы я могла помочь тебе!
И когда я рассказал ей о своей неудаче, Азиза сказала:
— Ты достигнешь своей цели, ибо девушка хочет лишь узнать силу твоей любви и твоё постоянство. Завтра садись пораньше под её окном, и ты наверное найдёшь благополучное разрешение, соответствующее твоим желаниям! Потом дочь моего дяди присела на край мягкого тюфяка, на котором я растянулся, и всю ночь навевала на меня прохладу своим веером, говоря мне сладостные речи, полные ласки и нежности. Я же думал в это время: «О что за безумие быть влюблённым!»
Когда же настало утро, я отправился в переулок к окну молодой девушки.
И не успел я присесть на скамью, как отворилось окно, и перед моими восхищенными глазами появилась прелестная головка той, которая успела овладеть всей моей душой.
И она держала в руках мешочек, зеркало, горшок с цветами и фонарь.
Затем она вложила зеркало в мешочек и швырнула его в комнату, потом жестом полным очарования распустила свои чёрные волосы, и они тяжелой волной окутали её всю, и даже на минуту закрыли её лицо.
Потом она поставила фонарь в горшок с цветами и, собрав всё, исчезла.
И окно захлопнулось, а сердце моё улетело вслед за молодой девушкой. Зная по опыту, что ждать бесполезно, я отправился в тоске домой, где застал дочь моего дяди с головой, повязанной двойной повязкой: одна из них закрывала шрам на лбу, другая - глаза, воспаленные от слез, пролитых во время моего отсутствия.
И, не замечая меня, она убаюкивала себя гармонией дивных стихов, которые произносила шёпотом:

Я о тебе мечтаю, мой Азиз!
Где та страна, куда из глаз ты скрылся?
Ответь, Азиз! О где твоё жилище,
Возлюбленный мой странник?..


 Когда она проговорила эти стихи, то обернулась и увидела меня, и тотчас же постаралась скрыть свою печаль, а я не преминул подробно передать ей таинственные жесты молодой девушки.
И Азиза сказала мне:
— Возрадуйся, ибо желания твои исполнены! Знай же, что зеркало, засунутое в мешок, изображает заходящее солнце: этим жестом она приглашает тебя прийти завтра вечером в её дом; горшок с цветами означает, что ты должен войти в сад при её доме; что касается фонаря на цветочном горшке, то смысл его ясен: когда ты придёшь в сад, ты должен направиться в ту сторону, где светится огонь фонаря, и там ждать прихода твоей возлюбленной. Но охваченный разочарованием я воскликнул:
— Сколько раз уже ты возбуждала надежду во мне твоими вздорными объяснениями! Как я несчастен! Однако на следующий день я решился попытать счастья и, ободряемый Азизой, принял ванну и облачился в моё лучшее платье. Провожая меня, Азиза со слезами в голосе сказала:
— О сын моего дяди! Когда ты побудешь с твоей возлюбленной и получишь желанное удовлетворение, обещай мне сказать ей следующие стихи:

Влюбленные!
Аллахом вас молю я,
Скажите мне, когда б без перерыва
Пылала в сердце страстная любовь,
Где б нам тогда искать освобожденья ?..


 Потом я удалился и, подойдя к саду, нашёл калитку отворённой, в глубине я увидел зажжённый фонарь и направился к нему в темноте. Когда я подошёл к освещённому месту, я изумился до пределов изумления! Я очутился в великолепной зале, которая освещалась золотыми светильниками и большими хрустальными лампами, подвешенными к потолку на золотых цепях. Посредине находился бассейн, отделанный разноцветной инкрустацией, и гармоничный шум воды освежал душу. Рядом на перламутровом табурете стоял серебряный поднос, прикрытый шёлковым платком, а на ковре стоял кувшин из глазурованной глины, и на его длинном горлышке красовался кубок из хрусталя и золота.
Тогда я приподнял шёлковый платок и увидел на подносе... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и умолкла, не желая злоупотреблять данным ей разрешением. Но когда наступила сто шестнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ШЕСТНАДЦАТАЯ

И визирь Дандан продолжал так рассказ прекрасного Азиза:
— И я увидел на подносе четыре жареных цыплёнка, приправленных тонкими пряностями; и стояли ещё на нём четыре фарфоровые чашки, и в первой из них была маллагабия (блюдо из молока риса и крахмала), посыпанная толчеными фисташками и корицей; во второй - протертый изюм, надушенный розовой водой; в третьей - баклава (слоёное тесто, начинённое фисташками и миндалём), разделенная на пласты несравненной нежности; в четвертой - катаефы (шаровидные пирожки, начинённые орехами), так обильно начинённые, что готовы были лопнуть! Вот что было на одной половине подноса.
А другая половина подноса была уставлена фигами, покрытыми морщинами зрелости, лимонами, виноградом и бананами.
Тогда я отогнал печальные мысли и предался радости. Но так как тут не было раба, который стал бы прислуживать мне, я вооружился терпением. Но прошёл целый час, а потом и другой, и третий...
Тогда я начал чувствовать терзания голода, так как я давно ничего не ел, удручённый моей страстью.

И не в состоянии долее бороться с овладевшим мною голодом, я набросился на восхитительные катаефы, а потом на ломтики сочной баклавы, потом очистил всю чашу белой маллагабии, доставляющей такое освежение сердцу.
Потом я перешёл к цыплятам и съел их всех, до того искусно сделан был подкисленный зёрнами гранатов фарш, которым они были начинены. После я перешёл к фруктам, и долгим и искусным выбором их приятно услаждал своё небо. Наконец, я утолил жажду, черпая из глиняного кувшина.
И как только наполнился желудок мой, мною овладела страшная истома, и я опустился на подушки, лежавшие на коврах, и погрузился в глубокий сон.

 Когда же я проснулся утром, то лежал уже не на мягком ковре, а на голом мраморе, и на животе моём лежала щепотка соли и кучка толчёного угля; и я не видел нигде и следа живого существа.
И велико было моё замешательство и моё удивление; и я раскаялся в неспособности моей противостоять бессоннице и утомлению.
И я побрёл печально к дому, где застал бедную мою Азизу. Увидав меня, она быстро встала и, отерев слёзы, приветствовала меня ласковыми словами.
И я поспешил рассказать ей, что случилось со мною.
Тогда она сказала мне с испугом:
— Клянусь Аллахом, боюсь, что незнакомка подвергнет тебя тяжелым испытаниям. Ведь соль означает, что она находит тебя крайне безвкусным, ибо ты дозволил сну овладеть тобою; а уголь означает: «Да покроет Аллах лицо твоё чернотою, о ты, любовь которого полна лжи!» Теперь ты видишь, что эта женщина отнеслась к тебе с полным презрением, выразив, что ты способен только есть, пить и спать. Да избавит тебя Аллах от влечения к этой бессердечной женщине!
Услыхав эти слова, я воскликнул:
— Клянусь Аллахом, женщина эта права: влюблённые не должны поддаваться сну! Скажи, ради Аллаха, что делать мне теперь? Дойдя до этого места, Шахразада заметила приближение утра и умолкла.
А когда наступила сто семнадцатая ночь, она сказала царю шахрияру:
НОЧЬ СТО СЕМНАДЦАТАЯ

Рссказывали мне, что визирь Дандан так продолжал рассказ, который прекрасный Азиз излагал принцу Диадему:
— И бедная Азиза, любившая меня беспредельной любовью, сказала мне:
— О дорогой Азиз мой! Возвратись сегодня вечером на то же самое место и берегись поддаваться искушению сна!
А для этого необходимо воздерживаться от пищи, ибо она отягчает чувства.
И прошу тебя, после того, как девушка даст удовлетворение твоим желаниям, скажи ей стихотворение, которое ты заучил.
И да хранит тебя Аллах и защитит тебя от всяких козней!
Тогда я стал молить Небо о скорейшем наступлении ночи.
И когда день пришёл к концу, я вышел из дому. Придя в сад, я нашёл, как и накануне, великолепно освещённую залу и в ней подносы, уставленные разными яствами, пирожными, фруктами и цветами.
И как только запах яств усладил мои ноздри, я не мог уже сдерживаться и ел до насыщения, а потом утолил жажду из большого глиняного кувшина.
И скоро веки мои отяжелели, и, чтобы бороться со сном, я начал приподнимать их моими пальцами, но напрасно.

 Тогда я сказал себе:
— Я прилягу лишь на минутку, но спать я не буду, о нет!
И я взял подушку и подложил её себе под голову. Но проснулся я лишь на другой день в жалком сарае, и я нашёл на животе моём кость от бараньей ноги, круглый мячик, косточки фиников и зёрна сладких рожков, а рядом лежали две серебряные драхмы и нож.
Тогда я вскочил на ноги и взбешённый тем, что случилось со мною, схватил нож и побежал домой, где я застал бедную Азизу, жалобно произносившую следующие стихи:

О слёзы глаз! Вы растопили сердце
И размягчили тело всё моё,
Мой друг ко мне всё более жесток!


 
Тогда я, вне себя от бешенства, вывел её из задумчивости несколькими бранными словами. Но она крепко прижала меня к своей груди и, несмотря на то, что я пытался оттолкнуть её, сказала - О мой бедный Азиз, я вижу, что ты и в эту ночь дозволил сну одолеть тебя? Тогда, не в состоянии сдерживать себя, я опустился на ковры, задыхаясь от злости, а дочь моего дяди стала обмахивать меня веером и говорить ободряющие слова, уверяя, что всё устроится.
И по её просьбе я перечислил ей все те предметы, которые я нашёл на животе при моём пробуждении.
И она сказала:
— Знай же, что круглый мяч означает... Но в эту минуту Шахразада заметила, что приближается утро, и, как всегда, остановилась в своём повествовании.
А когда наступила сто восемнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Знай - мяч означает, что твоё сердце склонно витать в воздухе; финиковые косточки означают, что подобно им ты лишён сладости; зёрна сладких рожков, плодов дерева Айюба (Айюб - исламский пророк; соответствует библейскому Йову), отца терпения, должны напомнить тебе об этой добродетели, столь драгоценной для влюблённых; что касается кости от бараньей ноги, то она не подлежит объяснению!
Тогда я воскликнул:
— Но ты забыла о ноже и двух серебряных драхмах!
И Азиза, задрожав, сказала мне:
— О Азиз, мне страшно за тебя! Две серебряные драхмы - её глаза.
И она хочет сказать тебе: «Клянусь моими глазами, если ты заснешь тут снова, я зарежу тебя!» О сын моего дяди, страшно мне за тебя!
Тогда я сказал ей:
— Если тебе дорога жизнь моя, скажи, как найти выход из этого? И она сказала:
— Ты должен внять моим словам, иначе все погибло! Ты должен спать тут до вечера, тогда ты в состоянии будешь противостоять ночью искушению сна.
И когда ты проснёшься, я дам тебе есть и пить, и тогда тебе бояться нечего.
И дочь моего дяди заставила меня улечься и нежными движениями стала растирать мои члены, и под влиянием этого массажа я уснул, а вечером при моём пробуждении она поспешила дать мне поесть; и она сама клала мне куски в рот, и я совершенно насытился.
Потом она вымыла мне руки и окропила меня душистой водой. После принесла красивое платье, облачила меня в него и сказала:
— Если Аллаху будет угодно, эта ночь будет для тебя ночью твоих желаний! Но не забывай моей просьбы! Скажи ей стихотворение, которое я заставила тебя заучить!

 И я прибыл в сад и снова вошёл в залу, и опустился на богатые ковры.
И так как я был сыт, то смотрел равнодушно на подносы, просидев до половины ночи. Однако, когда прошло три четверти ночи, голод опять заговорил во мне, и он так усилился, что я не мог противостоять влечению моей души. Я приподнял шёлковые платки и наелся досыта, и выпил стакан вина, потом другой, и так до десяти.
Тогда голова моя отяжелела, но я крепился и вертел головой во все стороны.
И в ту минуту, когда я уже готов был поддаться сну, я услышал шелест шёлковых материй.
И я едва успел вскочить на ноги и вымыть руки и рот, как увидел, что занавес в глубине залы поднялся.
И окружённая молодыми рабынями, прекрасными, как звёзды, вошла она.
И была она точно сама луна. На ней было платье из зелёного атласа, все шитое красным золотом.
И она улыбнулась мне и сказала:
— Это очень мило! Как удалось тебе на этот раз побороть сон? И я ответил:
— Предчувствие твоего появления освежило мне душу!
Тогда она подмигнула рабыням, и они удалились, оставив нас одних в зале.
И она села рядом со мною, и прижалась ко мне своей грудью, и обвила мою шею своими руками.
И я прильнул к её губам, я сосал её верхнюю губу в то время, как она сосала мою нижнюю губу; и мы вместе опустились на ковры.
И я развязал шнурки её одежд; и мы обнимались, и целовались, и ласкали, и кусали друг друга.
И она упала в мои объятия, задыхаясь от желания.
И эта ночь была сладостной ночью для моего сердца.

 Когда же наступило утро, и я хотел проститься, она остановила меня и сказала:
— Подожди немного! Мне нужно передать тебе одну вещь... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто девятнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

И молодой Азиз так продолжил своё повествование:
— Она остановила меня и сказала:
— Мне нужно передать тебе одну вещь и дать тебе добрый совет! Услыхав эти слова, я присел рядом, а она достала кусок парчи, на котором была вышита газель, и передала мне парчу со словами:
— Это работа моей приятельницы, принцессы Камфарных и Хрустальных островов. Знай, что этот предмет будет иметь невероятное значение в твоей жизни.
И тогда я стал горячо благодарить её и, прощаясь с нею, забыл сказать стихи, о которых говорила дочь моего дяди.

 Когда я пришёл домой, я застал Азизу в ужасном состоянии: её черты носили печать страдания но, сделав усилие над собой, она поднялась, прижала меня к своему сердцу и спросила:
— Сказал ли ты ей стихи, о Азиз? А я, смутившись, отвечал:
— Я совершенно забыл о них!
И виноват в этом этот кусок шёлковой материи.
И я развернул перед нею парчу и показал эту газель.
Тогда Азиза разразилась громкими рыданиями и воскликнула:
— Умоляю тебя, не забудь в следующий раз сказать ей эти строфы!
И она повторила мне свои стихи, и я хорошо запомнил их. Когда же наступил вечер, она сказала мне:
— Вот близится твой час, о Азиз! Да приведет тебя Аллах невредимым к желанной цели! Придя в сад, я вошёл в залу, где нашёл уже мою возлюбленную, которая давно ждала меня; и она тотчас же привлекла меня к себе, и поцеловала меня, и усадила рядом с собою; потом, когда мы насытились яствами и напитками, мы вполне отдались друг другу.
И бесполезно описывать наши забавы, продолжавшиеся до самого утра.
И на сей раз я не забыл произнести стихи Азизы:

Влюбленные!
Аллахом вас молю я,
Скажите мне, когда б без перерыва
Пылала в сердце страстная любовь,
Где б нам тогда искать освобожденья?..


 Не могу передать, какое действие произвели эти стихи на мою подругу; её сердце смягчилось, она залилась слезами и произнесла следующие строфы:

Хвала и честь душе великодушной
Соперницы! Она всё знает тайны
И их хранит безмолвно. И, страдая
От дележа, безропотно молчит.
Известно ей достоинство терпенья!


 И я постарался удержать в памяти эту строфу, чтобы передать её Азизе.
И когда я вернулся домой, я нашёл Азизу, лежавшую на тюфяках. её лицо был покрыто страшной бледностью, она печально взглянула на меня и сказала едва слышным голосом:
— Ты не позабыл мою просьбу? И я сказал, что сделал это, и повторил стихи, произнесённые моей возлюбленной. Слушая их, Азиза тихо заплакала, а потом прошептала следующие слова поэта:

Кто не способен умолчать о тайне
Иль вынести с терпеньем испытанье
Себе лишь смерти может ждать в удел.
Когда умру я, мой привет пошлите
Вы той, кем жизнь загублена моя.


 Потом она добавила:
— Прошу, когда будешь у твоей возлюбленной, передай ей эти стихи!
И да будет жизнь твоя сладка, о Азиз!
И вот, когда спустилась ночь, я вернулся в сад и нашёл мою подругу, ожидавшую меня в зале.
И мы ели, пили и всячески забавлялись, и я вспомнил обещание, данное мною Азизе, и передал её стихи. Но едва только моя подруга услышала их, как отстранилась от меня и в ужасе закричала:
— Клянусь Аллахом! Особа, которая произнесла эти стихи, в эту минуту уже не числится в списке живых! Надеюсь, что она не родственница тебе!
Тогда я сказал ей:
— Это моя невеста, дочь моего дяди!
Тогда она воскликнула:
— Почему же ты скрыл это от меня? Клянусь Аллахом, я не позволила бы себе похитить у неё жениха, если бы знала об этих узах! Но скажи мне, знала ли она о наших свиданьях? Я сказал:
— Разумеется!
И она сама толковала мне знаки, которыми ты объяснялась со мною!
Тогда она воскликнула:
— Значит, ты причина её смерти! Поспеши же к ней и узнай, что случилось!

 И я поспешно удалился, озабоченный этим печальным предсказанием.
И когда я подходил к нашему дому, то услышал крики женщин, предававшихся печали.
И одна из соседок сказала мне:
— Азизу нашли распростёртой на полу без признаков жизни. Я бросился в дом, и моя мать закричала мне:
— Ты ответишь перед Аллахом за её смерть! О сын мой, каким недостойным женихом был ты!.. Но на этом месте своего повествования Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто двадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТАЯ

И она собиралась осыпать меня бранью, когда вошёл мой отец; тогда она умолкла, не желая бранить меня в его присутствии.
И отец мой приступил к исполнению похоронных обрядов, и мы провели три дня в палатках, на могиле Азизы, читая Священную Книгу.
И сердце моё было объято жалостью к покойнице.
И мать моя сказала мне:
— Ради Аллаха, о Азиз! Расскажи мне теперь, чем ты так поразил эту несчастную, что она умерла от горя? Когда она уже собиралась покинуть землю, то повернулась ко мне, открыла на минуту глаза и сказала:
— О прошу тебя передать твоему сыну моё последнее наставление! Когда он отправится в то место, где он обыкновенно бывает, пусть произнесёт перед уходом следующие слова:

 Как смерть сладка в сравнении с изменой!
Потом она добавила:
— И я буду охранять его и после моей смерти, как охраняла его, пока была жива! После этого она достала из-под подушки вещь, которую поручила передать тебе, но при этом она заставила меня поклясться, что я вручу тебе её, когда ты будешь оплакивать её смерть и искренно скорбеть о ней.
И я буду хранить эту вещь, о сын мой, и вручу её, лишь когда увижу, что ты возвратился к лучшим чувствам.
И после этого мать оставила меня одного.
А я в ту пору думал лишь о том, как бы позабавиться и развлечься.
И не было для меня ничего более привлекательного, как свидания с моей возлюбленной.
И как только спустились сумерки, я поспешил в её дом; и я нашёл её поджидавшей меня с таким нетерпением, как будто она сидела на горячих угольях.
И она подбежала ко мне, и повисла на моей шее, и стала расспрашивать меня о моей двоюродной сестре Азизе; и когда я рассказал ей подробности её смерти, ею овладела безмерная жалость.
И тогда я сказал ей:
— И она горячо просила мою мать передать мне - для того, чтобы я, в свою очередь, передал тебе её последние слова:

 Как смерть сладка в сравнении с изменой!

 Услыхав это, молодая девушка воскликнула:
— Да будет над нею милость Аллаха!
Ибо знай, что этими словами она спасает тебя от коварного замысла, которым я хотела погубить тебя. При этих словах я изумился свыше меры и воскликнул:
— Что я слышу? Мы были связаны пылкой любовью, а ты решила погубить меня! Она отвечала:
— О наивный! Вижу, ты не догадываешься, на какие предательства способны женщины! Знай, что ты обязан твоей двоюродной сестре освобождением из моих рук.
И я должна покориться, но только под условием, что ты никогда не взглянешь ни на одну женщину кроме меня, будь она молода или стара. Не то горе тебе! Смотри же, не забывай этого условия!
А теперь я хочу обратиться к тебе с одной просьбой... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто двадцать первая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

А теперь я хочу обратиться к тебе с одной просьбой. Проведи меня к гробнице бедной Азизы; я хочу написать на её камне несколько сочувственных слов.
И я ответил:
— Мы сделаем это завтра, но объясни мне теперь значение этих слов: «Как смерть сладка в сравнении с изменой». Но она ни слова не хотела сказать мне по этому поводу.
А утром, на рассвете, она поднялась, взяла кошелёк, наполненный динариями, и сказала мне:
— Теперь проводи меня к её могиле, ибо я хочу выстроить над ней купол!
И я отвечал:
— Слушаю и повинуюсь.
И я пошёл впереди неё, и она следовала за мною, раздавая нищим деньги из кошелька и говоря:
— Это за упокой души Азизы !
И так мы дошли до могилы, и она бросилась на мраморную плиту и залилась слезами.
Потом она вынула из мешочка золотой молоточек и начертила на гладком мраморе следующие стихи:

  Пускай Аллах вознаградит тебя.
За все страданья, и тебя поставит
На высшую вершину он в Раю!


 Потом она поднялась и направилась со мною в обратный путь.
И вдруг с нею произошла странная перемена: она сделалась нежна ко мне и несколько раз повторила:
— Ради Аллаха, не оставляй меня никогда!
И я поспешил выразить ей моё повиновение.
И я продолжал проводить с нею ночи, и я носил великолепные платья и тончайшие рубашки, и я достиг пределов тучности, и не знал ни горестей, ни забот, и лишился даже воспоминания о бедной дочери моего дяди.
И вот в начале второго года такой жизни, выходя из гамама, был я в самом блаженном настроении, и ощущение бытия было особенно сладостно для меня в этот день.
И в этом состоянии мною овладело желание излить душу на груди моей подруги.
И я направился к её дому и, переходя через глухой переулок, увидел старуху, которая шла навстречу мне, держа в руке фонарь, освещавший дорогу перед ней, и какое-то письмо в свёртке.
И я остановился; тогда она, пожелав мне мира, сказала... Дойдя до этого места, Шахразада увидела приближение утра и умолкла.
А когда наступила сто двадцать вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Тогда, пожелав мне мира, старуха сказала:
— Сын мой, если ты умеешь читать, возьми это письмо и прочитай мне его.
И я развернул письмо и прочитал его. В нём говорилось, что отправитель письма находится в добром здравии и шлёт поклоны сестре и родителям.
И, услыхав это, старуха подняла руки к небу и, пожелав мне всякого благополучия за добрую весть, сказала:
— О господин ,мой! Я хочу попросить тебя об одной милости. Благоволи последовать до дверей нашего дома, чтобы прочитать ещё раз, стоя за дверью, это письмо, ибо женщины, живущие в нашем доме, отнесутся с недоверием к моим словам, в особенности же дочь моя, которая очень привязана к своему брату, отправителю этого письма; и вот уже десять лет прошло с тех пор, как он отправился путешествовать, и это первая весточка от него, которого мы уже оплакивали, как умершего. Прошу же тебя, не отказывай мне в этом!
И я согласился исполнить просьбу старухи, и она пошла вперед, и вскоре мы пришли к дверям какого-то дворца. Когда я подошёл вплотную к двери, старуха закричала что-то на персидском языке.
И тотчас же за полуотворенной дверью появилась стройная улыбающаяся молодая девушка с босыми ногами. Мраморный пол только что мыли; и она приподнимала руками складки своих шальвар, чтобы не замочить их, и рукава её также были приподняты до самых плеч, обнажая руки ослепительной белизны.
Изящные ножки её были украшены золотыми бубенчиками, усеянными драгоценными камнями, а на руках блестели тяжелые браслеты, переливавшиеся огнями всех цветов; в ушах сверкали серьги с подвесками из чудесного жемчуга, а на шее - тройное ожерелье из бесподобных драгоценных камней; на голове красовался платочек из тончайшей ткани, усеянной алмазами.

 Увидев меня, молодая девушка прикинулась чрезвычайно изумлённой, и, повернув ко мне своё лицо с большими глазами, она спросила нежным голосом, который показался мне восхитительнее всего, что я слышал в моей жизни:
— О мать моя, так это он будет читать нам письмо? И молодая девушка протянула руку, чтобы передать мне письмо, которое она взяла из рук матери. Но когда я наклонился, чтобы взять из её рук письмо, я неожиданно почувствовал толчок в спину. Старуха втолкнула меня в прихожую, а сама быстрее молнии вошла вслед, захлопнув дверь.
И я очутился пленником среди двух женщин, не зная, что они собираются сделать со мною. Но не успел я... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто двадцать третья ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Едва успел я дойти до середины коридора, как девушка повалила меня на землю и стала с душить меня в объятиях.
И после разных странных движений она стала растирать меня с такой яростью, что я дошел до потери сознания и закрыл глаза, как идиот.
Тогда она помогла мне встать, взяла меня за руку и в сопровождении матери ввела меня в свои покои.
И я опьянел от действия её пальцев, необыкновенно искусных в массаже.
И она сказала мне:
— Открой глаза!
И я увидел себя в зале таких невероятных размеров, что она могла служить скаковым полем для упражнений всадников; и зала эта была вымощена мрамором, и она была уставлена мебелью, обитой парчой и бархатом.
И в глубине был обширный альков, в котором виднелась кровать из золота с инкрустациями из жемчуга и драгоценных камней.
И девушка к моему изумлению назвала меня по имени и сказала:
— О Азиз, скажи, что ты предпочитаешь: жизнь или смерть? Я сказал ей:
— Жизнь! Она продолжала:
— В таком случае, ты должен сделаться моим мужем! Но я воскликнул:
— Лучше смерть, чем брак с такой развратницей! Она сказала:
— О Азиз, женись на мне, и ты избавишься от дочери Далилы-Пройдохи. Я сказал:
— Кто же это? Я никогда не слыхал о ней.
Тогда она засмеялась:
— Как, Азиз! Но ведь она твоя любовница, уже год и четыре месяца как ты живешь с нею! Берегись её козней! Сколько преступлений совершено ею над её любовниками!
И я крайне изумляюсь, что вижу тебя целым и невредимым!

 При этих словах я дошел до пределов удивления и спросил:
— О госпожа моя, как ты узнала все эти подробности, совершенно не известные мне? Она отвечала:
— Прежде чем объяснить тебе все это, я желаю узнать из твоих уст историю твоих приключений с нею.
И тогда я рассказал молодой девушке всё, что было между мною и моей возлюбленной, и всё, что было с Азизой. Услышав имя Азизы, она залилась горячими слезами и сказала мне:
— Не подлежит сомнению, что ты обязан своим спасением только вмешательству бедной Азизы! Теперь, когда ты лишился её, берегись сетей дочери коварной Далилы-Пройдохи... Но я не вправе открыть тебе больше, ибо нас связывает страшная тайна!
И я сказал:
— Знай ещё, что перед смертью Азиза велела мне сказать той, которую ты называешь дочерью Далилы-Пройдохи, такие слова: «Как смерть сладка в сравнении с изменой».
И она воскликнула:
— О Азиз, именно эти слова и спасли тебя от верной смерти! Живая или мёртвая, Азиза продолжает охранять тебя! Знай же, что я давно возгорела желанием овладеть тобою, но только сегодня мне удалось, наконец, завлечь тебя! Ты молод, о Азиз, и не предполагаешь, на какие хитрости способна такая старуха, как моя мать! Покорись же судьбе, и ты не нахвалишься своей женой.
Ибо я хочу соединиться с тобой законным браком перед Аллахом.
И все желания твои будут тотчас же исполнены, и у тебя будут богатства, и великолепные ткани для платьев, и никогда я не позволю тебе развязывать кошелёк твой, ибо у меня ты всегда найдёшь свежий хлеб и полный кубок.
И в уплату я потребую только одного! Я спросил:
— Чего же? Она сказала:
— Чтобы ты делал со мной то же, что делает петух! Я сказал с изумлением:
— Что же делает петух? При этих словах девушка залилась смехом, и она стала топать ногами от восторга и захлопала в ладоши.
Потом она сказала мне:
— Ремесло петуха, о Азиз, состоит в следующем: есть, пить и упражняться в любви. Услыхав эти слова, я смутился и сказал:
— Клянусь Аллахом, я не знал, что это можно назвать ремеслом! Она ответила:
— Это прекраснейшее ремесло, о Азиз! Встань, опояшь себя ремнем, укрепи свой дух и примись за дело!
И она закричала матери. - Иди скорее!

 И в комнату вошла её мать в сопровождении четырёх свидетелей. Каждый из них держал в руке зажженный факел, и после приветствий они уселись в круг.
Тогда девушка поспешила опустить вуаль на лицо, и свидетели написали брачный договор; и она признала в нём, что получила от меня десять тысяч динариев для покрытия всех расходов, и заявила себя моей должницей перед Аллахом и своей совестью.
Потом она раздала вознаграждение свидетелям, и вслед за ними исчезла и старуха-мать, и мы остались одни в большой зале с четырьмя просветами... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто двадцать четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Мы остались одни в большой зале с четырьмя просветами.
И молодая девушка стала раздеваться и приблизилась ко мне в одной рубашке из тончайшей ткани.
И были на ней ещё тонкие шальвары, но она поспешила сбросить их, и повела меня в глубину алькова, и тут бросилась на большую кровать, и сказала мне, задыхаясь:
— Теперь это разрешено законом.
И нет ничего постыдного в том, что законно!
И она растянулась рядом со мною, гибкая и стройная, и прижала меня к себе.
И я не мог более противостоять её желаниям, и наши крики, вопли и поцелуи наполнили весь дом и взволновали всю улицу.
И после этого мы уснули, обнявшись.

 И утром, когда я собирался удалиться, она подошла ко мне и сказала:
— Куда ты, Азиз? Неужели же ты думаешь, что выйти из этого дома так же легко, как легко было войти в него? Неужели же ты забыл, что сочетался со мною законным браком? Дверь этого дома открывается только один раз в год. Ты можешь проверить мои слова!
Тогда я вскочил и бросился к входной двери; и она была заколочена и забита наглухо.
И я вернулся к молодой девушке, а она улыбнулась и сказала мне:
— О Азиз, знай, что здесь имеется обильный запас муки, круп, свежих и сушеных плодов, масла, сахара, варенья, баранов, цыплят и других продуктов, которых хватит на несколько лет.
И ты останешься здесь целый год со мною! Покорись же судьбе и прогони с лица это выражение досады и тоски!
Тогда я со вздохом сказал:
— Нет спасения и могущества вне Аллаха! Она же сказала:
— О чем вздыхаешь ты, раз уже представил доказательства твоего искусства в ремесле петуха? И мне не оставалось другого выхода, как подчиниться её желаниям.
И остался я в этом доме, совершенствуясь в ремесле петуха в течение целого года.
И я так искусно справлялся со своей задачей, что жена моя скоро забеременела и в конце года родила ребёнка.
И только тогда я услышал скрип входной двери и возрадовался освобождению. Когда же дверь отворилась, я увидел множество носильщиков, нагруженных припасами для будущего года.
И я вскочил с места и собирался поскорее выбежать на улицу, но она удержала меня за полу моего платья и сказала мне:
— О Азиз, подожди, по крайней мере, до того часа, когда ты вошёл ко мне год назад!
И я согласился, и, когда надвинулись сумерки, она проводила меня до порога и не хотела отпустить меня, пока я не поклялся ей вернуться раньше утра, когда дверь снова запиралась.
И я поклялся в этом Священной Книгой!

 Я вышел на улицу и направился к дому моих родителей, но, проходя мимо сада той, которую жена моя называла дочерью Далилы-Пройдохи, я увидел, что сад открыт, а в глубине его светится огонь фонаря.
Тогда я почувствовал волнение, и я сказал в душе моей... Дойдя до этого места, Шахразада увидела, что близится утро, и скромно умолкла. Но когда наступила сто двадцать пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Я почувствовал волнение и даже гнев; и я сказал в душе моей: «Я отсутствовал целый год и нахожу теперь все в прежнем виде! О Азиз, ты должен узнать, что сталось с твоей прежней возлюбленной!» И я пошёл быстрее, и вошёл в залу, и нашёл там мою подругу, сидевшую в печальной позе. Глаза её были влажны от слез, и лицо необыкновенно бледно и печально.
И увидев меня, она попробовала встать, но снова опустилась от волнения. Когда же к ней вернулась способность речи, она сказала с чувством:
— Хвала Аллаху, который привёл тебя сюда, о Азиз! Я ждала тебя здесь каждую ночь; смотри, как изменило меня это долгое ожидание!
Ах, скажи мне, Азиз, что удерживало тебя так долго вдали от меня? Тогда я, о принц Диадем, рассказал ей все подробности моего приключения.

 Когда молодая женщина услышала, что я женат, она точно остолбенела от негодования и, придя в себя, воскликнула:
— Ах, гнусный изменник! Теперь никто не спасёт тебя из моих рук!
И теперь мне незачем щадить тебя, раз у тебя есть жена и ребёнок. Я питаю отвращение к женатым людям, и забавляюсь я только с холостыми мужчинами. Теперь ты больше не нужен мне, но я не допущу, чтобы ты достался другой! При этих словах, сказанных страшным голосом, десять молодых рабынь, более сильных, чем самые сильные негры, бросились на меня и повалили на землю.
И молодая женщина взяла острый нож и сказала:
— Мы зарежем тебя, как похотливого козла! Так я отомщу за себя и за бедную Азизу, которую ты свёл в могилу! Готовься к смерти! Дойдя до этого места своего повествования, Шахразада увидела, что близится утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто двадцать шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

И я не сомневался в моей смерти, ведь две рабыни сидели на моём животе, две другие держали мои ноги, и ещё две прижали всей своей тяжестью мои колени.
И она с помощью двух других рабынь принялась бить меня палкой по пяткам.
Тогда я воскликнул:
— Я предпочитаю смерть таким пыткам!
Тогда она, отточив страшный нож о свою туфлю, сказала своим рабыням:
— Натяните кожу на его шее! В эту ужасную минуту Аллах навел меня на последние слова Азизы, и я воскликнул:
— Как смерть сладка в сравнении с изменой! Услыхав это, она испустила страшный крик и воскликнула:
— Да помилует Аллах твою душу, о Азиза! Ты только что спасла от неминуемой смерти сына твоего дяди! Но ты, Азиз, не думай, что отделался этим, ибо я непременно должна отомстить тебе и этой беспутнице, которая так долго не пускала тебя ко мне. Эй девушки! Свяжите ему покрепче ноги!

 И она поставила на очаг кастрюлю из красной меди, в которую положила масла и мягкого сыру, и она подождала, пока сыр разошелся в кипящем масле, и наклонилась ко мне, и развязала мои шальвары.
И я задрожал всем телом от ужаса, ибо догадался о её намерении.
Тогда, о принц Диадем, я от боли лишился чувств, а когда пришёл в себя, увидел, что рабыни накладывают мне на рану кипящее масло с мягким сыром, и это сразу остановило кровотечение. И после этого молодая женщина сказала мне с презрением:
— Возвращайся туда, откуда пришёл! Ты больше не нужен мне, так как я взяла у тебя единственную вещь, которая могла служить мне.
И она прогнала меня из своего дома, говоря:
— Благодари Аллаха за то, что голова ещё держится на твоих плечах!

 Тогда я, едва передвигая ноги, дотащился до дома моей жены. Найдя дверь отворённой, я скользнул в дом и опустился на подушки в большой зале.
И тут прибежала моя жена и, увидев бледность моего лица, заставила меня рассказать обо всём и показать мою рану.
И я не мог перенести вида этой раны и лишился чувств. Когда я пришёл в себя, то увидел себя лежащим на улице, потому что жена моя, увидев, чем я стал, выбросила меня из своего дома.
Тогда, полный отчаяния, я направился к нашему дому и бросился в объятия моей матери, которая давно оплакивала меня.
И, увидев меня бледным и обессиленным, она зарыдала... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто двадцать седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

И она зарыдала, а я вспомнил о моей бедной Азизе, которая умерла, не проронив ни одного упрека; и в первый раз я пожалел о ней и залился слезами раскаяния.
И мать сказала мне:
— Бедное дитя, несчастия преследуют дом наш: твой отец умер! При этом известии я точно остолбенел и в этом состоянии оставался всю ночь. Утром мать заставила меня подняться, но я был точно прикован к месту и не отводил глаз от угла, где обыкновенно присаживалась моя бедная Азиза, и мать моя сказала мне:
— Ах, сын мой, вот уже десять дней прошло с тех пор, как твой отец твой умер в милосердии Аллаха! Я сказал:
— О мать моя, не говори пока об этом! Теперь вся душа моя полна мыслью о бедной Азизе, и я не могу посвятить мою скорбь другим воспоминаниям.
И мать моя замечала искренность моей печали и старалась облегчить мои страдания.
И так шли дни, и вот однажды мать моя села рядом со мною и сказала мне проникновенным голосом:
— Сын мой, теперь, наступило время вручить тебе вещь, которую передала мне для тебя перед смертью бедная Азиза. Она открыла сундучок и вынула оттуда кусок драгоценной парчи, на которой вышита вот эта вторая газель, которую ты видишь, о принц Диадем!
И ты видишь эти стихи, образующие тут чудесную кайму:

Ты сердце мне желанием наполнил,
Чтобы его безжалостно разбить.


 При чтении этих строф я залился обильными слезами и, разворачивая материю, выронил листочек бумаги, на котором... В эту минуту Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто двадцать восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я выронил листочек бумаги, на котором рукою Азизы были начертано следующее: «О возлюбленный мой, ты был мне дороже моей жизни. Но даже после смерти я буду молить Аллаха ниспослать тебе успех у всех избранниц твоего сердца.
И знаю я, что тебе не миновать несчастий, которые готовит тебе дочь Далилы-Пройдохи. Пусть вырвут они из твоего сердца злосчастную любовь к коварным женщинам и научат тебя не привязываться к ним в будущем! Этот подарок тебе - кусок парчи, на которой вышита газель. Прислана она мне царской дочерью Сетт-Донией, принцессой Камфарных островов. Когда ты отправишься разыскивать её, знай, о Азиз, что несравненные прелести этой принцессы не предназначаются тебе. Не вздумай воспламениться любовью к ней, ибо для тебя встреча с нею будет спасением от всяких бед, и тогда кончатся все терзания твоей души».

 При чтении этого письма я выплакал все слёзы моих глаз.
И в состоянии безнадежной печали я пробыл в течение целого года, а потом стал подумывать об отъезде, желая разыскать принцессу Сетт-Донию.
И мать моя, поощряя меня в этом намерении, сказала:
— В нашем городе стоит купеческий караван, готовящийся к отъезду; присоединись к нему! Когда ты вернёшься из путешествия, ты забудешь обо всём, что отягчает твою душу!
И я последовал совету матери и, накупив товаров, присоединился к купцам и всюду следовал за ними.
И каждый день я садился в уединенный уголок и брал эту материю - память бедной Азизы! - и расстилал её перед собою, и проливал слёзы, глядя на неё.
И так продолжалось до тех нор, пока мы не достигли после года странствований границы земель, где царствовал царь Шахраман - отец принцессы Донии.

 И прибыв в это царство, я подумал: «О Азиз, бедный калека, чем могут быть теперь для тебя все молодые девушки на свете - для тебя, уподобившегося женщине!» Дойдя до этого места, Шахразада заметила приближение утра и остановилась.
А когда наступила сто двадцать девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Чем могут быть теперь для тебя все молодые девушки на свете! Однако, припоминая слова бедной Азизы, я стал обдумывать, каким путём добиться свидания с царской дочерью Сетт-Донией.
И однажды, гуляя в садах, окружавших город, я подошёл к калитке сада, усаженного прекрасными деревьями. У входа сидел старик-сторож с добродушным лицом, на котором лежала печать благословения Аллаха.
И я приблизился к нему и после приветствий спросил:
— Кому принадлежит этот сад? И он сказал:
— Дочери царя Сетт-Донии!
И ты можешь погулять в нём и насладиться ароматом цветов.
И я сказал:
— Как благодарен я тебе! Но не разрешишь ли ты мне подождать прихода царской дочери, чтобы я мог насладиться её видом? Но он сказал:
— Клянусь Аллахом, это невозможно!
И мы пошли по аллеям сада, и он привёл меня в восхитительное местечко, и сорвал спелые душистые плоды, и сказал:
— Услади себя ими, сын мой!
Их вкус известен одной принцессе Донии!
И он оставил меня на минуту и вернулся, неся жареного ягнёнка; и он пригласил меня разделить его трапезу.

 И в это время скрипнула калитка сада.
Тогда сторож сказал мне шёпотом:
— Скорее! Встань и спрячься в кустах!
И как только я успел укрыться, я увидел у калитки сада голову чёрного евнуха, который громко спросил:
— Есть ли кто-нибудь в саду? Принцесса Дония идёт сюда. Тот ответил:
— Здесь нет никого!
И он поспешил к выходу и отворил настежь двери.
Тогда я увидел принцессу Сетт-Донию и подумал, что сама луна спустилась на землю.
И я следил за нею, но не мог даже вздохнуть от овладевшего мною волнения.
И я оставался неподвижен во время её прогулки, напоминая собой изнуренного жаждой путника на берегу озера, не имеющего силы дотащиться до прозрачной воды.


 И когда принцесса удалилась из сада, я простился со сторожем и присоединился к купцам каравана, говоря себе: «Что сталось с тобою, Азиз! Женоподобное существо, неспособное покорять влюблённых красавиц!
Иди же, вернись к твоей бедной матери и доживай в мире твои дни! Для тебя жизнь потеряла всякий смысл!» И отчаяние моё было так велико, что я решил не думать больше о словах Азизы, уверявшей меня, что принцесса Дония будет для меня источником счастья.
И я уехал с караваном и прибыл в земли, принадлежащие царю Солейман-шаху, твоему отцу, о принц Диадем!

 Когда принц Диадем услышал эту чудесную историю... Дойдя до этого места своего повествования, Шахразада заметила приближение утра и скромно умолкла.
А когда наступила сто тридцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТАЯ

Я слышала, о царь благословенный, что великий визирь, излагавший эту историю перед царём Даул-Маканом во время осады Константинии, окончив рассказ о приключениях молодого Азиза, сообщил и продолжение этой истории, в которой Азиз играет немаловажную роль, участвуя во всех удивительных происшествиях, о которых я сейчас с вашего позволения расскажу вам.

РАССКАЗ О ПРИНЦЕССЕ ДОНИИ И ПРИНЦЕ ДИАДЕМЕ


 Когда принц Диадем услышал эту чудесную историю и узнал, насколько принцесса Дония красива и как искусна она в вышивании, им в тот же час овладела страсть, и решил он сделать всё, чтобы увидать её. Он взял с собою Азиза, сел на лошадь и направился к городу отца своего Солейман-шаха.
И по возвращении он предоставил другу своему Азизу прекрасный дом, в котором было всего вдоволь.
И, убедившись таким образом, что у Азиза нет ни в чём недостатка, он вернулся во дворец своего отца.
И когда царь Солейман-шах заметил, как побледнел его сын, он понял, что на сердце Диадема лежит печаль, и он спросил у него:
— Почему так изменилось лицо твоё, и что так огорчает тебя? Тогда принц Диадем сказал, что влюбился в Сетт-Донию только со слов Азиза, описывавшего её пленительную походку, глаза и прочие совершенства.

 При этом Солейман-шах до крайности обеспокоился и сказал сыну:
— Дитя моё, эти Камфарные острова лежат очень далеко от наших краёв, а в нашем городе есть много прекраснейших девушек и красивых невольниц со всех концов земли.
А если ни одна из них не придётся тебе по вкусу, возьми в жёны дочь одного из соседних царей, и она будет красивее и искуснее Сетт-Донии! Сын же отвечал ему:
— Отец, я желаю взять себе в супруги только принцессу Донию, и я покину родной край, друзей и дом свой и убью себя из-за неё!
Тогда отец, видя, что опасно противоречить юноше, сказал ему:
— В таком случае дай мне время послать посольство к царю Камфарных островов, чтобы просить руки его дочери. Если же он откажет, я потрясу землю под ним и разрушу всё его царство!

 Сказав это, царь велел привести к себе Азиза, и спросил его:
— Известен ли тебе путь, ведущий к Камфарным островам? Я хочу, чтобы ты сопровождал туда моего великого визиря, которого я пошлю к царю этого края.
И Азиз ответил:
— Слушаю и повинуюсь, о царь нашего времени!
Тогда Солейман-шах позвал своего великого визиря и сказал ему:
— Ты должен отправиться на Камфарные острова просить у царя его дочь в супруги сыну моему Диадему. Визирь выслушал и повиновался, а принц Диадем удалился в свои покои, шепча стихи о муках любви:

 
Спросите ночь! Она вам скажет горе
И песни слез, что грусть моя слагает
В разбитом сердце. О спросите ночь!


 И как только рассвело, отец поспешил прийти к нему и увидел, что лицо его стало ещё бледнее, чем накануне, и чтобы придать ему бодрости, он велел Азизу и великому визирю поторопиться с отъездом.
И тотчас же пустились они в путь, и шли дни и ночи до тех пор, пока не показались перед ними те острова.
Тогда визирь послал гонца к царю, чтобы возвестить о своём прибытии.
И вышли навстречу к визирю и Азизу эмиры царя, и проводили их до царского дворца.
И Азиз с визирем явились перед царём и вручили ему подарки Солейман-шаха; и он поблагодарил, говоря:
— Принимаю от всего сердца в знак дружбы!
И Азиз с визирем по обычаю отдыхали несколько дней во дворце после утомительной дороги. На пятый день визирь пошёл к царю, передал своё поручение и почтительно умолк в ожидании ответа.
А царь задумался, опустив голову, и долго молчал, не зная, что ответить послу. Ведь он знал, как ненавистна его дочери мысль о браке и что предложение царя будет отвергнуто, как и все другие предложения владетелей соседних земель, ближних и дальних.

 Наконец, царь позвал к себе старшего евнуха и сказал:
— Ступай к госпоже твоей Донии, передай ей привет визиря и его подарки и повтори в точности, что ты только что слышал из его уст. По прошествии часа он вернулся, но лицо его было вытянуто до самых ног, и сказал он царю:
— О царь времен, едва успел я вымолвить предложение визиря моей госпоже, как глаза её исполнились гнева; и она и схватила палицу, чтобы проломить мне голову.
И она гналась за мною по всем комнатам, крича:
— Если отец хочет во что бы то ни стало выдать меня замуж, пусть знает, что супруг мой не успеет увидеть лицо мое: я убью его своими руками, а потом убью и себя! При этих словах евнуха... Но в этом месте рассказа Шахразада увидела, что наступает утро, и не захотела долее продолжать рассказ свой в эту ночь.
А когда наступила сто тридцать первая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

И узнала я, что при этих словах евнуха отец Сетт-Донии сказал визирю и Азизу:
— Вы слышали это собственными ушами. Передайте поклон от меня царю Солейману-шаху и скажите ему, что дочь моя с отвращением смотрит на замужество.
И визирь с Азизом возвратились домой и передали Солейману-шаху всё, что слышали сами. При таком известии царь разгневался и хотел приказать своим военачальникам вторгнуться в пределы Камфарных островов. Но визирь сказал:
— О царь, этого не следует делать, ведь я передал тебе ужасные слова, сказанные принцессой старшему евнуху!
И Солейман-шах очень испугался за сына своего, вспомнив об угрозе принцессы.
Тогда он велел позвать принца Диадема и рассказал ему обо всём. Но принц Диадем не только не пришёл в отчаяние, но твёрдым голосом сказал отцу:
— Не думай, что я так оставлю это дело: клянусь Аллахом, Сетт-Дония будет моей супругой! Не щадя жизни моей, дойду я до принцессы!
И я приеду к ней в качестве купца!

 И тогда Солейман-шах велел купить товаров на сто тысяч динариев и отдал их сыну.
И дал он ему тысячу динариев золотом, и лошадей, и верблюдов, и мулов, и роскошные палатки, подбитые шёлком приятных цветов.
Тогда Диадем поцеловал руку у отца и пошёл к матери, и та дала ему сто тысяч динариев и много плакала, желая ему счастья и благополучного возвращения домой. Но Диадем недолго оставался в покоях матери, он велел другу своему Азизу и старшему визирю собираться в дорогу.
И пустились они в путь, и прибыли наконец в столицу Камфарных островов, и Диадем почувствовал, как сердце его затрепетало от радости. По совету Азиза они остановились в большом хане, наняв для себя все лавки внизу и все комнаты наверху. В лавках они разместили тюки с товарами, и визирь сказал Диадему и Азизу:
— Я думаю, что вместо того, чтобы оставлять наши товары запертыми в хане, лучше будет открыть для принца Диадема как для купца большую лавку на шёлковом базаре.
И принц будет стоять у входа в лавку, чтобы продавать товар, между тем как Азиз будет передавать ткани и развертывать их.
И поскольку оба прекрасны собою, в скором времени покупателей в этой лавке будет больше, чем у кого бы то ни было на базаре.
И Диадем отвечал:
— Это превосходная мысль! Потом в великолепном платье богатого купца принц пошёл на шёлковый базар вместе с Азизом и визирем.
И когда купцы на базаре увидели его, они были ослеплены его красотою и перестали заниматься своими покупателями.
И все спрашивали себя:
— Не забыл ли привратник райских садов запереть калитку, и не чрез неё ли спустился на землю этот небесный юноша?

 Когда они пришли на середину базара, визирь после поклонов спросил:
— О купцы, кто из вас шейх на этом базаре? Они же отвечали:
— Вот он! Это был высокий старик почтенного вида с седой бородой.
И он поздравил их с приездом и сказал:
— Я готов оказать вам всякую услугу!
Тогда визирь сказал:
— О приветливый шейх, вот уже несколько лет, как я с этими двумя детьми езжу по разным краям, чтобы пополнить их образование. С такою целью мы и прибыли сюда на некоторое время. Поэтому мы просим тебя нанять для нас просторную лавку на хорошем месте, чтобы мы могли выставить в ней товары нашего далекого края. На это шейх отвечал:
— Мне очень приятно исполнить ваше желание.
И он повернулся в сторону юношей, и с первого взгляда был поражен их красотою, ибо этот шейх до безумия любил прекраснооких юношей.
И стал он прислуживать им лучше всякого невольника и вполне отдал себя в их распоряжение.
И выбрал он для них лавку на самой середине базара. Эта лавка была красивой постройки, она была украшена деревянной резьбой и снабжена полками из чёрного дерева; и но ночам сторож всего чаще стоял у дверей этой лавки.
Тогда визирь велел принести и разложить в лавке все прекрасные ткани, парчу и все привезённые с собой драгоценности.
И потом он повёл обоих юношей в гамам, славившийся своею опрятностью и своим гладким мрамором. Вымывшись в бане, оба друга не захотели дожидаться визиря, так спешили они занять места в лавке. Они весело вышли и встретили старого шейха, ожидавшего их выхода из гамама.
А вышли они из него ещё более свежими и прекрасными... Тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила сто тридцать вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

А вышли они из гамама ещё более прекрасными; и старик мысленно сравнил их с двумя стройными молодыми оленями.
И заметил он, как порозовели их щёки, и как потемнели глаза, и как посветлели лица, похожие на две молочно-белые луны.
И он подошёл к ним и сказал:
— Надеюсь, вам было хорошо в бане! Пусть Аллах никогда не лишает вас этого удовольствия!
И Диадем ответил с чарующею приветливостью:
— Мы хотели бы разделить с тобою это удовольствие!
И оба из уважения к его летам пошли по направлению к своей лавке, расчищая ему дорогу.
И в то время, как они шли впереди, старый шейх замечал, как грациозна их походка.
И не в силах сдержать своё волнение, с блистающими глазами, задыхаясь и сопя, он продекламировал следующие двусмысленные строфы:

 
Что удивляться, селимы, любуясь
На формы те, что сердце нам чаруют,
В них замечаем трепет ? Сферы неба
В своём вращенье ведь трепещут вечно,
И все шары трепещут при движеньи.


 Слушая эти стихи, юноши далеки были от понимания их смысла.
Им казалось, что в них лишь тонкая похвала по отношению к ним; они были тронуты и захотели непременно в знак дружбы увлечь его с собою в гамам.
И старик после некоторого сопротивления согласился и снова направился с ними к гамаму. Когда они вошли, Азиз и Диадем раздели почтенного шейха, и сами разделись, и принялись усердно растирать его, между тем как он украдкой взглядывал на них.
И они не переставали растирать сто и обливать водой до тех пор, пока к огорчению старого шейха ни вошёл к ним визирь.
Тогда они обтёрли его нагретыми полотенцами, потом одели и предложили сорбета с мускусом и розовой водой.
И шейх притворился интересующимся разговором с визирем, на самом же деле его внимание обращено было только на двух юношей, которые услуживали ему. Когда же визирь пожелал ему всяких благ после бани, он прочёл следующие стихи:

С приходом их холмы зазеленели,
Земля трепещет и цветет опять.
И вся земля и люди все вскричали:
«Привет и дружба дорогим гостям!»


 И все трое благодарили его за утонченную вежливость, а визирь сказал:
— Пусть баня, милостью Аллаха, удвоит твои силы и здоровье! Потому что не вода ли истинное благо земной жизни, а гамам - место наслаждения? Шейх же сказал:
— Клянусь Аллахом, это так! Вот почему гамам внушил поэтам столько дивных стихов! Не известны ли вам некоторые из них? И Диадем вскричал:
— Ещё бы! Слушайте вот эти:

О жизнь гамама, ты полна отрады,
Ведь самый Рай перед тобою жалок,
И если б ты был Адом, о гамам,
— С каким восторгом ввергся бы в тебя я!


 И восхищенный базарный шейх воскликнул:
— Клянусь Аллахом! Ты соединяешь в себе красноречие с красотою! Позвольте же и мне сказать несколько пленительных стихов.
И базарный шейх, полузакрыв глаза, пропел:

Огонь гамама, жар твой - наша жизнь,
Телам ты нашим силы возвращаешь
И облегчаешь, обновляешь души!
Гамам, ты тёмен, несмотря на пламя,
Как вся душа, как все мои желанья!


 Потом он посмотрел на юношей, с минуту любовался их красотою и, вдохновившись ею, сказал посвящённые им строфы:

 
К жилищу их пришёл я, и у двери
Был встречен я приветливой улыбкой.
Как мне не быть их прелестей рабом?!


 Слушая его пение и стихи, они были восхищены искусством шейха. Но так как наступал уже вечер, они проводили его до дверей гамама, и, хотя он упрашивал их разделить трапезу в его доме, они отказались и удалились. Возвратясь домой, они ели и пили и довольные легли спать до утра. Утром же, когда открылись ворота базара, они направились к своей лавке, которую открыли в первый раз. Слуги же успели задрапировать лавку шёлковыми занавесами и разостлали два роскошных ковра, из которых каждый мог стоить тысячу динариев, и положили две подушки, вышитые золотом, каждая из которых могла стоить сто динариев.
А на полках из чёрного дерева были разложены ценные товары.

 И скоро все заговорили о чудной лавке, и всем хотелось получить купленную вещь из рук юноши по имени Диадем, красота которого кружила всем головы и сводила с ума. Так шло дело некоторое время, и Диадем, ничего не узнав о принцессе Донии, начал отчаиваться так, что потерял сон. Как вдруг однажды... Тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила сто тридцать третья ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Как вдруг однажды по базару проходила какая-то старая женщина, закутанная в большое чёрное атласное покрывало. Дивная лавка и красота молодого купца, сидевшего в ней, обратили на себя её внимание; она обомлела и подумала в душе: «Это, наверное, какой-нибудь царь из сказочной страны!» Тогда она подошла к лавке, поклонилась молодому купцу и сказала:
— Дитя моё, ты, соединяющий в себе все совершенства, здешней ли страны? И Диадем ответил своим пленительным говором:
— О госпожа моя, я приехал в эти края для развлечения, а чтобы чем-нибудь заняться, я продаю и покупаю. Старуха сказала на это:
— А что привёз ты из дальних стран? Покажи мне самое лучшее! Я хотела бы купить очень хорошую ткань для платья принцессе Донии, дочери нашего царя Шахрамана.

 При этом имени Диадем не мог совладать с волнением и закричал Азизу:
— Азиз, принеси скорее самое лучшее из наших товаров!
Тогда Азиз открыл потайной шкаф в стене и вынул оттуда свёрток с золотыми кистями из дамасского бархата, на котором лёгким рисунком разбегались цветы и птицы.
И Азиз принёс этот свёрток Диадему, который распаковал и вынул материю, предназначенную для какой-нибудь гурии или сказочной принцессы. Описать драгоценные камни и вышивки, под которыми исчезла самая ткань, могли бы только поэты в стихах, внушенных Аллахом.
И когда Диадем развернул материю перед старухой, та не знала, на что и смотреть - на красоту ли платья, или на красоту черноокого юноши.
И она сказала Диадему:
— Материя годится. Сколько стоит она? Он же отвечал с поклоном:
— Я вознаграждён тем, что познакомился с тобою!
А старуха воскликнула:
— О дивный юноша, где найти женщину, которая бы тебя стоила! Я знаю только одну такую на земле! Но скажи мне, как твоё имя? Он ответил:
— Меня зовут Диадемом!
Тогда старуха сказала:
— Но такое имя дают только царским сыновьям! О конечно, если бы Красоте пришлось избирать царя, она выбрала бы тебя! Знай, что я отныне твоя раба!
И пусть хранит тебя Аллах!

 Потом она взяла драгоценный свёрток и удалилась.
И явилась она к Сетт-Донии, у которой была кормилицей.
И Дония спросила:
— О кормилица, что принесла ты мне? Покажи!
И когда старуха развернула материю, глаза Донии засветились счастьем, и она воскликнула:
— О какая прекрасная материя, она не из наших краёв! Старуха же сказала:
— Но что сказала бы ты, если бы увидела молодого купца, который дал мне её для тебя? О Аллах, как он хорош собою! О госпожа моя, как желала бы я, чтобы этот юноша уснул на груди твоей! Но Дония закричала:
— О кормилица! Как смеешь ты говорить мне о мужчине, какой дым затмил твой рассудок? И она принялась гладить материю, повернувшись к кормилице, которая сказала ей:
— Госпожа, ты очень хороша, но насколько пара прекрасных существ предпочтительна одному!
И Сетт-Дония закричала:
— Ни слова более! Но ступай к этому купцу и спроси его, не желает ли он чего, и отец мой тотчас же исполнит всё!
И старуха поспешно встала и побежала в лавку к Диадему. Увидев её, он почувствовал, что сердце его улетает от радости, а старуха сказала:
— Госпожа моя Дония кланяется тебе и велит сказать: «Если у тебя есть какое-нибудь желание, то выскажи его». При таких словах грудь Диадема расторгалась от удовольствия, и сказал он старухе:
— У меня только одно желание: передай Сетт-Донии письмо и принеси мне ответ.
И Диадем закричал Азизу:
— Дай мне чернильницу, бумаги и калам!
И когда Азиз принёс ему все это, он написал такое письмо:

 
Посланье это в правильных стихах,
Твоей красы пленительной достойных
Написано рукой раба желаний,
Что заключён в тюрьме своей тоски,
Измучен скорбью, о едином взгляде
Он страстно молит.
Диадем, купец.


 Потом, перечитав, он посыпал письмо песком, сложил, запечатал его и передал старухе.
И она вернулась к своей госпоже, которая спросила:
— О чем же попросил этот купец? И старуха сказала:
— Вот его письмо, но мне неизвестно его содержание.
И когда принцесса ознакомилась с содержанием письма, она вскричала:
— О бесстыдный! Этого негодяя следует повесить у дверей его лавки! В письме говорится о любви!
И старуха заметила:
— Это дерзко, поэтому тебе следовало бы пригрозить ему, если он будет продолжать.
Тогда Сетт-Дония сказала:
— Дай мне мою чернильницу и мой калам!
И написала она так в стихах:

 
Слепец, что мнишь добраться до светила,
Как будто смертный мог когда-нибудь
К светилу ночи дерзко прикоснуться!
И если ты лишь повторить посмеешь
Поступок дерзкий, будешь ты распят!


 Запечатав письмо, она отдала его старухе, а та передала его Диадему, сгоравшему от нетерпения. Диадем распечатал письмо, но, пробежав его, он крайне огорчился и сказал:
— Она грозит мне смертью, но, хотя бы рискуя жизнью, я отвечу ей!
И он написал на бумаге такие строфы:

 
Взамен речей вечернего привета
Она грозит мне смертью и могилой,
Не понимая, что мне смерть - Покой,
Что без судьбы ничто не совершится.
О не желайте больше ничего!
Оставьте душу схорониться мрачно
В свою любовь без счастья, без надежды!
О женщина, твоё сурово сердце,
Но не надейся подавить меня
Своим ты гнетом. Соглашусь скорее
Расстаться я с надеждой и душою,
Чем так страдать от беспросветной жизни,
Наполненной страданьем и тоской!


 Старуха же, получив от него письмо, сказала:
— Не предавайся печальным предчувствиям! Разве ты не само солнце? И разве она не луна? И неужели ты думаешь, что я, проведшая всю жизнь в любовных делах, не сумею соединить вашу красоту? Скоро я принесу тебе радостные вести! Тут Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто тридцать четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

И получив письмо, старуха запрятала его себе в волосы и явилась к своей госпоже. Войдя к ней, она поцеловала у неё руку и села, не говоря ни слова.
Потом она сказала:
— О дочь моя, мои старые волосы спутались, прикажи одной из своих невольниц расчесать их. Но Сетт-Дония воскликнула:
— Я сама расчешу их, ты так часто расчёсывала мои!
И когда она расплела седые косы своей кормилицы, записка выпала из них на ковёр.
И старуха воскликнула:
— Отдай мне эту бумажку! Она верно пристала к моим волосам у молодого купца. Но Дония развернула записку и прочитала её; и нахмурила она брови, и закричала:
— Это все твои хитрости! Но из какой страны осмелился явиться ко мне этот дерзкий купец? И как мне решиться взглянуть на него? Старуха же сказала:
— Его дерзость - адская дерзость! Но, госпожа моя, напиши ему ещё только раз, и я ручаюсь за его покорность твоей воле!
А если нет, то пусть он гибнет, и я вместе с ним!
Тогда Дония взяла калам и начертала следующие стихи:

 
Ужель ещё ты смеешь грезить,
Стан гурии сжимать в своих объятьях?..
О как себя обманываешь ты!
А если нет, то мрачный ворон смерти
Тебе конец накаркает зловещий.
Кружить он будет над сырой могилой,
Куда опустят твой холодный прах!


 Запечатав письмо, она отдала его старухе, которая на следующее утро отнесла сто Диадему. Читая жёсткие слова, Диадем понял, что никогда надежда не оживит его сердца, и он сказал Азизу:
— Что делать мне теперь? У меня нет более вдохновения для ответа ей!
Азиз сказал:
— Я напишу вместо тебя и от твоего имени.
И Азиз взял бумагу и начертал следующие строфы:

 
О дева с чёрными очами,
Ужель тебе не страшен рок суровый,
Что ты находишь столько наслажденья
В терзании несчастного раба?..
Пойми, ведь ради красоты твоей
Покинул он отца, свой дом и землю
И дев любимых жгучие глаза!


 Прочитав эти строки, Диадем сказал Азизу:
— Это превосходно!
И отдал письмо старой кормилице. Когда принцесса прочитала послание, она закричала старухе:
— Ах ты, приносящая несчастье старуха, ступай с глаз моих долой! Убирайся, или я прикажу изорвать в клочья твоё тело под ремнями невольников!
Тогда старая кормилица, поспешив уйти из дворца, рассказала о своей неудаче обоим друзьям. При этом известии Диадем очень расстроился, но она сказала ему:
— Не беспокойся, сын мой. Затруднения только побуждают меня пустить в ход всю мою изобретательность, чтобы ты достиг своей цели.
Тогда Диадем спросил:
— Но скажи же, наконец, по какой причине возненавидела всех мужчин принцесса Дония? А старуха ответила:
— Это по причине сна, который ей привиделся.
И вот что это был за сон.

 Однажды принцесса Дония увидела во сне птицелова, расставлявшего силки на лесной поляне. Рассыпав хлебные зёрна, он притаился, поджидая добычу. Среди слетевшихся птиц было два голубя: самец и самка. Самец клевал зёрна и прохаживался гоголем вокруг своей подруги, не обращая внимания на силки, поэтому лапка его запуталась в петле, которая взяла его в плен. Прочие птицы улетели, но самка храбро принялась освобождать своего друга. Клювом она изорвала силки, освободила неосторожного самца и улетела с ним.
И вскоре вернулись они снова клевать зёрна вокруг силков.
И теперь самка подошла слишком близко к силкам, в которых запуталась в свою очередь.
Тогда самец вместо того, чтобы озаботиться участью своей подруги, улетел прочь, а птицелов схватил пленницу и свернул ей шею. После этого сна принцесса проснулась вся в слезах и сказала:
— Все самцы таковы, и женщина не может ждать ничего хорошего от их себялюбия! Поэтому клянусь перед Аллахом, что никогда не допущу к себе мужчину!

 Когда принц Диадем услышал это из уст старухи, он сказал ей:
— Но разве ты не сказала ей, что не все мужчины похожи на того предателя-голубя? О прошу тебя, я должен, хотя бы ценою жизни, увидеть её. О сделай это для меня; пусть изобретательный ум твой придумает какое-нибудь средство.
Тогда старуха сказала:
— Знай, что у дворца есть сад, в который принцесса приходит раз в месяц через потайную дверь, чтобы не подвергаться любопытству прохожих. Ровно через неделю наступит день прогулки принцессы.
И я проведу тебя к той, кого ты любишь.
Тогда Диадем вздохнул немного свободнее и, поблагодарив старуху, сказал Азизу:
— Друг мой, так как мне некогда будет ходить в лавку, я уступлю её тебе!
А потом принц рассказал о сне принцессы визирю и спросил его мнения об этом.
И визирь, подумав, сказал так:
— Прежде всего, пойдём в сад, чтобы осмотреться.
И визирь с Диадемом и Азизом направились к саду принцессы.
И когда они подошли к воротам, визирь сунул в руку сторожа сто динариев и сказал ему:
— Почтеннейший, нам хотелось бы войти в этот прекрасный сад и закусить среди цветов!

 Старик взял деньги, ввел их в сад и принёс жареной баранины и пирожные.
И сели они в кружок на берегу ручейка и поели досыта.
Тогда визирь сказал сторожу:
— Почему дворец перед нами приходит в разрушение? А сторож воскликнул:
— Клянусь Аллахом! Это дворец принцессы Донии, а она живет так одиноко, что не обращает на окружающее ни малейшего внимания. Визирь сказал:
— Как жаль! Нижний этаж следовало бы побелить, хотя бы ради твоих собственных глаз. Если хочешь, я возьму все эти расходы на себя.
И сторож согласился.
Тогда визирь дал ему сто динариев за труды и сказал:
— Сходи за каменщиками, а также за искусным живописцем.
И сторож поспешил отправиться выполнять это поручение. Когда же как следует выбелили залу в нижнем этаже, живописец по приказанию визиря нарисовал расставленные силки, в которые попался голубь, а рядом голубя самца, прилетевшего освобождать свою подругу, но схваченного птицеловом и погибшего жертвою своего самоотвержения.
И когда всё было исполнено, они щедро вознаградили живописца, поклонились сторожу и вернулись домой.

 По прошествии недели Сетт-Дония почувствовала, как недостает ей старой кормилицы, и подумала, как она была к ней безжалостна.
И послала она невольника на базар, чтобы разыскать её и привести.
И невольник увидел её и просил от имени своей госпожи вернуться во дворец для примирения. После некоторого колебания она согласилась, и Дония поцеловала её в щёки, а та поцеловала у неё руки, и обе прошли чрез потайную дверь и вошли в сад.
А визирь с Азизом надели на принца истинно царское одеяние, которое стоило не менее пяти тысяч динариев, опоясали его золотым поясом, изукрашенным драгоценными камнями и изумрудною пряжкою, на голову надели ему белый тюрбан с тонким золотым узором и бриллиантовым пером и проводили до ворот сада.

 Заметив Диадема, сторож почтительно ответил на его поклон.
А так как ему не было известно, что принцесса Дония вошла в сад, он отворил ему дверь, приглашая войти. Диадем же спрятался в чащу и стал ждать там появления принцессы.
А кормилица, гуляя с Сетт-Дони-ей, сказала ей:
— Ты могла бы отослать во дворец служанок, которые мешают тебе свободно наслаждаться воздухом и этой дивной свежестью. Они только стесняют тебя. Дония сказала:
— Ты говоришь правду, о кормилица!
И Дония продолжала свою прогулку и приблизилась к зале для дворцовых служителей, в которой визирь велел нарисовать сцену с птицеловом.
И она вошла туда в первый раз в жизни, и при виде живописи на стенах пришла в беспредельное волнение, и воскликнула:
— О взгляни! Это мой тогдашний сон, но совершенно наоборот! Как потрясена душа моя!
И, стараясь умерить биение своего сердца, она села на ковёр и сказала:
— О кормилица, неужели я ошиблась? Неужели это просто сон надсмеялся над моей легковерностью? А кормилица сказала:
— Бедное дитя моё, моя старческая опытность предупреждала тебя, что ты заблуждаешься!

 Тем временем Диадем, как посоветовала ему кормилица, стал прогуливался, как бы любуясь красотой сада. На повороте одной из аллей, Сетт-Дония увидела его и воскликнула:
— О кормилица! Видишь ли ты этого молодого человека? Не знаешь ли кто он, скажи! Та же отвечала:
— Судя по наружности, это, должно быть, царский сын.
Ах, как он хорош! Счастлива его возлюбленная!
И украдкой она сделала знак Диадему, что он должен уйти из сада.
И Диадем пошёл к выходу, между тем как принцесса говорила своей кормилице:
— Возможно ли, что я могу испытывать такое волнение при виде мужчины! Старуха же сказала:
— Вот, о госпожа моя, ты и попалась в сети!
А Дония сказала:
— О добрая моя кормилица, ты должна привести ко мне этого красивого молодого человека! Беги за ним скорее, молю тебя!
И старуха ответила:
— Предоставь мне действовать по моему разумению. Обещаю тебе устроить этот дивный союз.
И тотчас же вышла она за Диадемом, который дал ей тысячу золотых динариев, и рассказала, в каком волнений была Сетт-Дония.
А Диадем спросил:
— Но когда же мы соединимся? А она ответила:
— Завтра, непременно.
И поспешила она вернуться к своей госпоже Донии и сказала ей:
— Мне удалось поговорить с ним, и завтра же приведу его к тебе.
Тогда Сетт-Дония почувствовала себя на вершине счастья и дала кормилице тысячу динариев и подарков на другую тысячу.

 Наутро старуха была уже у поджидавшего её Диадема. Она развязала свёрток, принесённый ею с собой, вынула женское платье, в которое одела Диадема, завесила лицо его покрывалом и сказала:
— Теперь подражай женщинам - покачивай бёдра вправо и влево и делай маленькие шаги.
А главное, ни под каким видом не подавай голоса!
И дошли они до ворот дворца, сторожем которого был старший евнух. Увидев незнакомку, он спросил старуху:
— Кто же эта молодая особа, которую я никогда не видел? Вели ей подойти ко мне. Я должен ощупать, а если нужно, то и обнажать всех новых невольниц.
А эту я не знаю! Но старуха воспротивилась, говоря:
— Что такое ты говоришь! Разве тебе неизвестно... Но тут Шахразада увидела, что наступает утро, и не продолжала долее своего повествования.
А когда наступила сто тридцать пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Разве тебе неизвестно, что за этою невольницею послала сама Сетт-Дония? Это одна из тех, которые вышивают на шёлковых материях дивные рисунки? Но евнух сказал:
— Мне нет дела до вышиваний! Я непременно должен осмотреть новопришедшую сверху и донизу. При этих словах старуха пришла в крайнее бешенство и закричала:
— Дочь моя, извини нашего начальника! Он верно шутит! Проходи же без боязни!
И Диадем прошёл, покачивая бёдрами и улыбаясь из-под вуали евнуху, который остолбенел при виде его красоты, сквозившей сквозь тонкую ткань.
И под руководством старухи он вошёл в коридор и дошел до залы, выходившей во двор семью дверями.
И старуха сказала ему:
— Считай двери и за седьмой ты найдешь, о юный купец, девственный цветок и сладость, носящую имя Сетт-Дония!

 И переодетый в женское платье Диадем вошёл в седьмую дверь. В эту минуту Сетт-Дония лежала на диване и спала.
И одеждой ей служила лишь прозрачность её белой, как жасмин, кожи.
Тогда Диадем быстро освободился от стеснявших его одежд и обнял спавшую принцессу.
И крик внезапно пробуждённой девушки был заглушен пожиравшими её губами. Так произошла встреча принца Диадема и принцессы Донии!
И она продолжалась целый месяц, и с обеих сторон не прерывались звонкие поцелуи и смех, благословлявшие Создателя.
А визирь с Азизом с тревогой ждали возвращения Диадема.
И вскоре они перестали сомневаться в его гибели и не знали, что им делать.
И ждали они целый месяц, оплакивая непоправимое несчастие.
А когда месяц подошёл к концу, визирь сказал:
— Я полагаю возвратиться в страну нашу и сообщить царю о несчастии.
И тотчас же собрались они в путь и уехали в столицу Солейман-шаха. Как они прибыли туда, то рассказали царю о несчастном конце их приключения и разразились рыданиями.

 При этом ужасающем известии Солейман-шах почувствовал, что мир рушится под ним. Но к чему слёзы и сожаления? Поэтому царь Солейман-шах, подавляя своё горе, поклялся отомстить за смерть сына своего неслыханною местью.
И тотчас же велел он созвать всех людей, способных владеть мечом или копьём, и всё войско с его военачальниками пустилось в путь к Камфарным островам.
А в это самое время во дворце Диадем и Дония продолжали любить друг друга все сильнее и сильнее.
И так продолжалось шесть месяцев.
И однажды Диадем сказал Донии:
— О обожаемая всего существа моего, позволь теперь поведать, кто я! Знай, о принцесса, что я царский сын, и отец мой - царь Солейман-шах.
И он прислал своего визиря к отцу твоему просить руки твоей. Помнишь ли, что ты отказалась от этого брака и грозила смертью евнуху, заговорившему об этом с тобою? В ответ на эти слова принцесса Дония ещё радостнее обняла прекрасного Диадема и выразила ему самым несомненным образом свою покорность и повиновение.
И после этого оба крепко заснули и не просыпались до утра.

 А солнце уже встало и весь дворец был на ногах, а отец принцессы, царь Шахраман, принимал в тот день членов ювелирного цеха.
И старшина их поднёс царю удивительный футляр, заключавший более чем на сто тысяч динариев бриллиантов, рубинов и изумрудов.
И царь Шахраман позвал старшего евнуха и сказал ему:
— Отнеси этот футляр госпоже твоей Сетт-Донии.
И евнух пошёл во флигель дворца, в котором жила только принцесса Дония. Подойдя к её комнате, он увидел у дверей на ковре спящую кормилицу. Он перешагнул через старуху, толкнул дверь и вошёл в комнату. Каково же было его изумление, когда он увидел Сетт-Донию, спящей в объятиях молодого человека!
Тогда евнух вспомнил о наказании, которым грозила ему Сетт-Дония, и подумал:
— Теперь мой черед отомстить за моё унижение!
И он тихонько затворил дверь, и явился к царю Шахраману и рассказал об увиденном.
И царь широко раскрыл глаза и воскликнул:
— Это ни на что не похоже!
И он приказал евнуху привести обоих виновных.
И евнух немедленно исполнил приказание. Когда любовники явились к царю, он схватил свою саблю и хотел броситься на Диадема. Но Сетт-Дония обняла его, прильнув к его устам, и закричала отцу своему:
— Если так, убей нас обоих!
Тогда царь велел увести принцессу в её покои и сказал Диадему:
— Кто ты? И как смел ты явиться к моей дочери? И Диадем ответил:
— Знай, о царь, что твоя смерть последует за моей немедленно, а царство твоё будет уничтожено! Я сын Солейман-шаха!
И я взял то, в чём мне отказали! При этих словах царь смутился и стал советоваться со своим визирем.
И тот сказал:
— Не верь, о царь, словам этого обманщика. Одна лишь смерть может служить достойным наказанием за его вероломство.
Тогда царь приказал меченосцу:
— Отруби ему голову...

 В этом месте своего повествования Шахразада увидела, что наступает утро, и по обыкновению умолкла. Но когда наступила сто тридцать шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Тогда царь приказал меченосцу:
— Отруби ему голову.
И погиб бы Диадем, если бы в ту минуту не объявили царю о прибытии послов от царя Солейман-шаха.
А послами были визирь и молодой Азиз.
И они узнали принца Диадема, и бросились к его ногам, и обняли их.
А Диадем обнял их и в нескольких словах объяснил им, в чём дело.
А они объявили царю Шахраману о скором прибытии царя Солейман-шаха и всего его войска. Когда царь Шахраман понял, какой опасности подверг бы себя, если бы казнил Диадема, он благословил Аллаха, остановившего руку меченосца.
Потом он сказал Диадему:
— Сын мой, извини старика, не знавшего, что хочет сделать.
Тогда принц Диадем поцеловал у него руку и сказал:
— О царь, ты отец мне, и мне следовало бы просить у тебя прощения за причинённое волнение! Царь же сказал:
— Виноват этот проклятый евнух, которого я велю распять!
Тогда Азиз и визирь стали ходатайствовать о прощении евнуха, который не помнил себя от страха, и царь простил его.
Тогда Диадем сказал:
— Самое важное - скорее успокоить тревогу дочери твоей Сетт-Донии, которую я люблю, как душу свою!
И царь сказал:
— Я сейчас же иду к ней! Но прежде он распорядился сопроводить принца Диадема в гамам, чтобы привести его в приятное расположение духа.

 Потом он поспешил в покои Сетт-Донии, и он увидел её в ту минуту, как она собиралась поразить себя в сердце концом меча, рукоятка которого упиралась в пол. При таком зрелище царь почувствовал, что разум его готов покинуть его, и закричал дочери:
— Он спасен! Сжалься над отцом своим, дочь моя! Услышав это, Сетт-Дония бросила меч, а отец рассказал ей обо всём случившемся.
Тогда она сказала:
— Я успокоюсь лишь тогда, когда увижу моего милого!
И как только Диадем вернулся из гамама, его отвели к принцессе, которая бросилась к нему на шею.
Потом царь Шахраман отправил визиря и Азиза к Солейман-шаху, чтоб объявить о благополучном положении дел, и в то же время не забыл послать ему сто великолепных коней, сто одногорбых верховых верблюдов, сто негров и сто негритянок.
И тогда царь Шахраман вышел навстречу царю Солейману-шаху, взяв с собою принца Диадема.
И, увидав их, Солейман-шах воскликнул:
— Слава Аллаху, дозволившему моему сыну достигнуть цели!

 Потом Диадем бросился на шею к отцу своему, плача от радости: и отец тоже плакал.
Потом позвали кади и свидетелей и составили брачный договор Диадема и Сетт-Донии, и сорок дней и сорок ночей город оставался украшенным и иллюминированным. Но Диадем не забывал услуг друга своего Азиза.
И по смерти царя Солейман-шаха, когда Диадем в свою очередь вступил на престол, он назначил Азиза великим визирем.
И жили они в счастье до самой смерти, единственного бедствия, которое непоправимо!

 Когда визирь Дандан кончил историю Азиза и Азизы, Диадема и Донии, царь Даул-Макан воскликнул:
— Этот рассказ восхитил меня чрезвычайно, так прелестен он и приятен для слушателя! Но что касается осады Константинии... Но в эту минуту Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила сто тридцать седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

А что касается осады Константинии, то уже четыре года тянулась она без всяких решающих последствий. Поэтому царь Даул-Макан призвал трёх главных военачальников и в присутствии визиря Дандана сказал им:
— Вы свидетели утомления, причиняемого этою несчастною осадою. Подумайте же о том, что нам следует теперь делать!
Тогда трое военачальников долго думали; а потом сказали:
— О царь, визирь Дандан опытнее нас!
Тогда визирь Дандан с позволения царя сказал:
— О царь времени, знай, что оставаться долее под стенами Константинии вредно для всех нас. Все мы страдаем вдали от домов наших. Поэтому мне кажется, что мы должны вернуться в Багдад с тем, чтобы позднее возвратиться сюда и разорить этот город неверных!
И царь, согласившись, велел глашатаям объявить отъезд через три дня.
И на третий день при развёрнутых знамёнах всё войско поднялось и направилось к Багдаду. Прибыв в Багдад, царь Даул-Макан обнял сына своего Канмакана, которому только что минуло семь лет, и велел призвать старого друга своего, истопника гамама. За это время он стал неузнаваем, так как много ел, пил и отдыхал; шея у него была толста, как шея слона, а лицо лоснилось, как только что вынутый из печи круглый хлеб.
И царь Даул-Макан сказал истопнику:
— О отец мой! Ты ведь спас мне жизнь!
И я хочу, чтобы ты попросил у меня милости. Говори же, и Аллах услышит тебя!
Тогда старый истопник сказал:
— Мне бы хотелось, о царь, стать начальником истопников всех гамамов в родном городе моем! При этих словах царь и присутствующие так расхохотались, что замахали ногами в воздухе.
Потом царь сказал истопнику:
— Ты непременно должен просить меня чего-нибудь стоящего!
Тогда истопник сказал:
— Назначь меня султаном в Дамаск, на место покойного принца Шаркана!
И царь Даул-Макан в тот же час велел написать бумагу о назначении истопника дамасским султаном и присвоил ему имя Эль-Заблакан.

 Потом поручил он визирю Дандану сопровождать его до самого Дамаска, а затем вернуться и привезти оттуда дочь покойного Шаркана Кудая-Фаркан. Первою заботою нового султана в Дамаске было собрать великолепный конвой для сопровождения в Багдад молодой восьмилетней принцессы Кудая-Фаркан, дочери покойного принца Шаркана; и дал он ей для услуг десять молодых девушек и десять негров, и двадцать больших банок, наполненных обсахаренными финиками, облитыми ароматическим сиропом из гвоздики, и двадцать ящиков печенья слоёного, и двадцать ящиков разнообразных лакомств.
И все это было навьючено на сорок верблюдов, не считая больших тюков с шёлковыми материями и тканями из золотых нитей и дорогого оружия, медных и кованых золотых сосудов и вышивок.
Затем караван пустился в путь, делая небольшие переходы; и через месяц волею Аллаха они все благополучно прибыли в Багдад.

 Царь Даул-Макан встретил юную Кудая-Фаркан с большою радостью и передал её на руки матери её Нозхату и супруга её, старшего придворного.
И велел, чтобы её обучали те же учителя, которые занимались с Канмаканом; и двое детей сделались, таким образом, неразлучными, и между ними развивалась дружба, которая с годами только росла. Но с каждым днём царь терял силы и здоровье.
И положение его заметно ухудшалось, так что однажды он призвал к себе визиря Дандана и сказал ему:
— О визирь мой, я решил отказаться от престола и возвести на него сына моего Канмакана. Что думаешь ты об этом?

 При этих словах, визирь Дандан поцеловал землю между рук царя и сказал ему:
— Намерение твоё, о царь благословенный, несвоевременно потому, что сын твой Канмакан ещё очень молод! Но царь возразил:
— Тогда я назначу ему опекуном для управления царством старшего придворного, супруга сестры моей Нозхату!
И тотчас же царь собрал своих эмиров и визирей, и назначил старшего придворного опекуном сына своего Канмакана, и завещал им сочетать браком Кудая-Фаркан и Канмакана по достижении ими совершеннолетия.
И царь Даул-Макан сказал сыну своему Канмакану:
— О сын мой, я чувствую, что начинаю переходить из этого тленного мира в вечное жилище.
И перед смертью только одно земное желание есть у меня: отомстить зловещей и проклятой старухе, именуемой Зат-ад-Давахи.
И молодой Канмакан ответил ему:
— Да будет мир в душе твоей, о отец мой!
Аллах отомстит за всех через моё посредство!
Тогда царь Даул-Макан почувствовал, что на душе у него прояснело, и он спокойно протянулся на ложе, с которого ему не суждено было встать.

 И через некоторое время царь Даул-Макан, как и всякое созданное существо, стал тем, чем был в бездонной пучине неземной жизни. Время ведь косит всё и не помнит ни о чем! Тут Шахразада увидела, что наступает утро, и ничего более не рассказала в эту ночь. Но когда наступила сто тридцать восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

И стало с Даул-Маканом, как будто он никогда и не существовал.
Потому что время косит и ни о чем не помнит. Но с того дня, и в оправдание пословицы, гласящей, что «тот, кто оставил потомство, не умирает!», начались

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МОЛОДОГО КАНМАКАНА, СЫНА ДАУЛ-МАКАНА


 Что касается молодого Канмакана и двоюродной сестры его Кудая-Фаркан, то как стали они прекрасны! По мере того, как они подрастали, гармоничность их черт становилась все заметнее. Поистине, их можно было сравнить с двумя ветвями, отягченными плодами, или с двумя великолепными лунами.
И Кудая-Фаркан обладала всем, что может свести с ума: вдали от всех взоров она приобрела изумительную белизну, стан её сделался настолько тонок, насколько следовало, а держалась она так же прямо, как буква алеф; бёдра её были божественны своею массивностью.
А чтобы сказать слово о её губках цвета граната, о вы, прелести спелых плодов, заговорите! Но что касается щёк её, щёк! Сами розы признали бы их преимущество. Такова-то была молодая принцесса Кудая-Фаркан.
А что касается её двоюродного брата, то телесные упражнения, охота, верховая езда, бой на копьях и дротиках, метанье стрел и скачки придали гибкость его телу и закалили его душу.
И вместе с тем цвет кожи его остался таким же свежим, как у девушки, а лицо его было прекраснее роз и нарциссов; и так сказал о нём поэт:

Почти дитя он, но как лёгкий шёлк
Пушок окутал нежный подбородок,
Чтобы с годами, словно чёрный бархат,
Его ланиты резко оттенить


 Но следует сказать, что старший придворный, опекун Канмакана, несмотря на все благодеяния, которыми он был осыпан отцом Канмакана, захватил всю власть в свои руки и даже велел провозгласить себя преемником Даул-Макана. Но часть народа и войска остались верны потомку Омара-аль-Немана и руководились в том старым визирем Данданом.
И под угрозами старшего придворного визирь Дандан удалился из Багдада и поселился в соседнем городе в ожидании поворота судьбы в пользу сироты, права которого были нарушены. Поэтому старший придворный, не боясь уже никого, заставил Канмакана и его мать запереться в их покоях и запретил дочери своей Кудая-Фаркан видеться с сыном Даул-Макана. Однако Канмакану удавалось порою видеть Кудая-Фаркан и украдкой говорить с нею.
И вот однажды, когда любовь терзала его сердце сильнее, чем обыкновенно, он взял лист бумаги и написал своей подруге такие страстные стихи:

 
О, когда ж настанет
Конец изгнанью моему и сердце
Излечится от горечи разлуки?
Когда мои счастливые уста
Сольются вновь с возлюбленной устами,
Узнаю ль я, возможен ли союз
Для нас с тобой хотя бы ночь одну.


 Запечатав письмо, он передал его дежурному евнуху, который тотчас же вручил его старшему придворному. При чтении этого объяснения в любви тот пришёл в бешенство и поклялся наказать молодого человека за такую дерзость. Однако потом он решил, что всего лучше не давать делу огласки и сообщить о нём одной только супруге своей Нозхату. Поэтому, отослав Кудая-Фаркан в сад подышать свежим воздухом, он сказал своей супруге... Но в эту минуту Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла. Когда же наступила сто тридцать девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Старший придворный сказал супруге своей Нозхату:
— Тебе известно, что молодой Канмакан имеет влечение к твоей дочери. Поэтому следует разлучить их, так как опасно приближать огонь к дереву. Отныне дочь твоя не должна выходить из женского отделения и открывать лицо свое. И главное, не допускай никакого общения между ними. Но как только супруг её вышел, Нозхату поспешила предупредить племянника своего Канмакана о гневе старшего придворного и сказала:
— Знай, о сын брата моего, что я сумею устроить тебе тайные свидания с Кудая-Фаркан, но только из-за двери! Но Канмакан воскликнул:
— Я не останусь долее ни одной минуты в этом дворце, где один я должен бы властвовать!
И он надел на голову головной убор бедняков, накинул на плечи старый плащ и, не прощаясь с матерью и теткою, направился к городским воротам, имея в мешке вместо запасов один только хлебец.
И как только отворились городские ворота, он вышел из города, читая такие стихи:

 
О сердце, отягченное любовью,
Мою сломить ты волю не сумеешь,
И не унижусь я перед тобой,
Хотя б все тело таяло от муки.


 А мать его повсюду напрасно искала его. Но прошёл второй и третий день, а между тем никто ничего не слышал о Канмакане.
Тогда бедная мать его отказалась от пищи, и весь город узнал о её печали, и все восклицали:
— Ах, несчастное потомство царя Омара, что сталось с тобою? Что же касается Канмакана, то он продолжал своё странствие, питаясь корнями растений и запивая их водою источников и ручьев.
И через четыре дня он пришёл в долину, поросшую лесом, по которой протекали ручьи и в которой пели птицы.
Тогда он остановился, совершил омовение и молитву, а потом лег под большим деревом и заснул. Однако в полночь среди безмолвия долины раздался голос, разбудивший его.
И он пел:

 
О смерть, тебя желал бы я как друга,
Когда бы дни влачилися мои
Вдали от милой: ведь забыть её
Меня ничто на свете не заставит.


 При звуках этого дивного пения Канмакан поднялся и попытался разглядеть что-нибудь в темноте с той стороны, с которой слышался голос; но там ничего не было видно кроме смутных очертаний стволов деревьев.
Тогда он пошёл в сторону берега реки, и голос послышался отчётливее, и пел он среди ночи:

  О мякоть сердца, ядовитым жалом
Тебя пронзает скорпион тоски.
Приди, мой друг! Противоядьем нежным
Душистых уст, и сладостной слюны,
И свежестью твоею излечусь я!


 Тогда Канмакан ещё раз попытался разглядеть что-нибудь в темноте, но ничего не увидел.
Затем он взобрался на верхушку одной из скал и закричал всеми силами своего голоса... Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила сто сороковая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО СОРОКОВАЯ

Он взобрался на верхушку скалы и закричал:
— О поющий во тьме ночи! Расскажи мне о себе, твоя судьба, наверное, похожа на мою!
И голос певшего ответил:
— О кто же ты такой? Если ты дух, иди своим путём! Но если ты человек, жди рассвета, ведь ночь полна ловушек!
И услышав такие слова, Канмакан стал ждать наступления утра.
И тогда увидел он между деревьями человека в одежде бедуина пустынь, высокого ростом и вооруженного мечом и щитом; он встал и поклонился ему, а бедуин ответил поклоном на его поклон и спросил, удивляясь:
— О незнакомец, в твоём возрасте не странствуют без провожатых ночью и в таком крае, где кишат вооружённые шайки. Кто же ты? И Канмакан ответил:
— Моим дедом был царь Омар; отцом - царь Даул-Макан, сам же я Канмакан, сгорающий любовью к благородной сестре своей Кудая-Фаркан!
Тогда бедуин сказал ему:
— Но почему же, будучи сыном царей, ты одет как бедняк и путешествуешь без достойного конвоя? Он же ответил:
— Отныне я сам служу себе конвоем и прошу тебя присоединиться к нему!

 При этих словах бедуин рассмеялся:
— Ты говоришь, как воин, прославившийся в битвах! Но чтобы доказать тебе, как недостаточны твои силы, я сейчас же обращу тебя в своего раба!
И тогда, если действительно родные твои цари, у них хватит богатства, чтобы тебя выкупить. При этих словах Канмакан преисполнился гнева и сказал бедуину:
— Клянусь Аллахом, никто кроме меня не будет платить за меня выкупа! Берегись, о бедуин!
И Канмакан бросился на бедуина, который полагал, что ему ничего не стоит справиться с этим ребёнком. Но как он ошибался! Канмакан упёрся в землю ногами, которые были более тверды, чем горы, и, утвердившись, он сжал бедуина руками так, что у того затрещали кости, и поднял его и пошёл к реке.
Тогда бедуин, не оправившийся от изумления при виде такой силы, закричал:
— Что ты хочешь сделать со мной? А Канмакан отвечал:
— Я брошу тебя в реку, и она унесёт тебя в Тигр!
Тогда, ввиду неминуемой опасности, бедуин воскликнул:
— О юный герой, заклинаю тебя глазами возлюбленной твоей Кудая-Фаркан, пощади мою жизнь! Отныне я буду покорнейшим из твоих рабов!
И тотчас же Канмакан осторожно положил его на землю, говоря:
— Ты обезоружил меня этим заклинанием!
И сели они рядом на берегу реки, и бедуин вынул из своего мешка ячменный хлеб, который разломил, и с той минуты закрепилась между ними искренняя дружба.

 Тогда Канмакан спросил:
— Теперь, когда тебе известно, кто я такой, не скажешь ли ты мне твоё имя? А бедуин отвечал:
— Я Сабах-бен-Ремах из племени Таишов.
И вот моя история. Я был ещё ребёнком, когда умер мой отец. Меня взял к себе дядя и воспитал вместе с дочерью своею Нехмой. Я полюбил Hexму, а она полюбила меня, и я пожелал взять её себе в жёны; но отец её, зная, что я беден, не соглашался на наш брак.
И он обещал отдать за меня Нехму под условием, что я добуду для неё приданое, состоящие из пятидесяти коней, пятидесяти чистокровных верблюдиц, десяти невольниц и пятидесяти грузов ячменя.
Тогда я рассудил, что единственный способ добыть такое приданое, - это отправиться в далёкие края, чтобы нападать на купцов и грабить караваны.
И, произнеся эти слова, бедуин умолк.
Тогда Канмакан сказал:
— Я знал, что твоя судьба сходна с моею! Поэтому мы будем биться рядом и завоюем наших возлюбленных при помощи плодов наших подвигов!

 И тут вдали появилось облако пыли; оно быстро приблизилось, а когда оно рассеялось, они увидели всадника, лицо которого было желто, как лицо умирающего, а одежда пропитана кровью; и вскричал он:
— О правоверные, немного воды, чтобы омыть мою рану!
И поддержите меня, я умираю!
А Канмакан сказал:
— О всадник, дай мне руку, и я помогу тебе слезть!
И взял он умиравшего, и тихонько положил его на траву, и спросил его:
— Какая у тебя рана, брат? И человек показал свою спину, представлявшую одну сплошную рану.
Тогда Канмакан осторожно прикрыл её свежей травой, потом он подал нить умирающему и спросил:
— Кто же так изранил тебя, несчастный брат мой?

 И человек ответил:
— Знай, что прекрасный конь, которого ты видишь, был причиной моего несчастия. Он принадлежал самому царю Афридонию, и все арабы пустыни знали его качества. Но такого рода конь не должен был оставаться в конюшнях царя неверных; и вот меня назначили для его похищения.
И я ночью подъехал к палатке, где стоял конь, и завязал знакомство с его сторожами, и, когда они спрашивали меня о его совершенствах, я вскочил на него и пустил в галоп. Когда сторожа опомнились, они пустились в погоню, пуская в меня стрелы и копья, из которых некоторые попали мне в спину. Но конь мчал меня быстрее падучей звезды, и им не удалось догнать меня. Но кровь моя истекла, и я чувствую, что смерть смыкает мне веки!
А так как ты оказал мне помощь, то после моей смерти конь должен быть твоим. Его зовут Эль-Катуль, и это лучший образец из породы Эль-Ажуз! При этих словах араб закрыл глаза наполовину, простёр руку, обратив её ладонью к небу, и сказал:
— Исповедаю, что нет иного Бога кроме Аллаха! Потом, приготовившись таким образом к смерти, он запел свою последнюю песнь:

По свету я промчался на коне,
Повсюду сея ужас и несчастья.
Потоки, горы, все мне не преграда,
Для воровства, разврата, грабежей.
Я умираю, как и жил, один
И на дороге, раненый врагами,
Которых сам я грозно победил!


 И, едва успев окончить эту песнь, араб захрипел и навеки закрыл свои глаза.
Тогда Канмакан и его товарищ вырыли яму, в которой схоронили мертвеца, и пустились вместе по предназначенному им Аллахом пути. В этом месте своего рассказа Шахразада увидела, что наступает утро, и отложила продолжение до следующей ночи.
А когда наступила сто сорок первая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО СОРОК ПЕРВАЯ

И пустились они по предназначенному Аллахом пути. Канмакан сел на своего коня Катуля, а Сабах смиренно пошёл пешком, так как признал его своим господином.
И началась для них жизнь, полная приключений, охоты и странствий.
И ценою многих опасностей накопили они несметное количество скота, коней и невольников, палаток и ковров.
И Канмакан поручил Сабаху надзор за накопленным имуществом, которое следовало за ними во всех их беспрестанных набегах.
И такую жизнь вели они два года.
А когда же оба отдыхали, то сообщали друг другу о своих огорчениях и надеждах и вспоминали свои подвиги.
И вот один из тысячи подвигов молодого Канмакана.
Однажды Канмакан верхом на своём Катуле ехал наудачу, предшествуемый своим верным Сабахом. Через некоторое время подъехали они к горе, у подошвы которой паслись верблюды, бараны, коровы и лошади, а поодаль сидели на земле вооруженные невольники.
И Канмакан сказал Сабаху:
— Оставайся здесь! Я один захвачу всё стадо вместе со всеми невольниками! Сказав это, он издал громкий клич и помчался галопом с высоты холма подобно внезапному удару грома из разверзшейся тучи.
Тогда невольники громко закричали, призывая к себе на помощь, и из палаток вышло трое воинов. Все они вскочили на коней и бросились навстречу Канмакану, крича:
— Это вор, укравший Катуля! Держите вора! На это Канмакан отвечал:
— Это действительно Катуль, но воры вы сами, о сыны блудницы!
И Катуль ринулся, как людоед на добычу, а Канмакан со своим копьём шутя одержал победу, так как с первого же удара вонзил своё оружие в живот первого встретившегося всадника, и тоже сделал он и с двумя остальными всадниками.
А невольники, увидав, какая участь постигла их господ, бросились лицом на землю и молили о пощаде.
А Канмакан сказал им:
— Гоните эти стада в место, где находятся моя палатка и мои невольники!
И вернулся он к Сабаху, который не двигался с места во время битвы.
И вдруг перед ними поднялось облако пыли, и, когда оно рассеялось, они увидели сто румских всадников.
Тогда Канмакан сказал Сабаху:
— Оставь меня одного справляться с этими неверными!
И один поскакал им навстречу, а начальник их, подъехав к нему, сказал:
— Кто ты, прелестная молодая девушка, так хорошо управляющая боевым конем? Приблизься ко мне, и я поцелую тебя в губы! Услышав такие речи, Канмакан почувствовал, как краска бросилась ему в лицо, и он закричал:
— За кого ты принимаешь меня, собачий сын? Если щёки мои не обросли волосами, то рука моя докажет твою ошибку!
Тогда начальник воинов, удостоверившись, что, судя по огню глаз, это был воин, закричал:
— Чье же это стадо? Отдайся в наше распоряжение, или смерть тебе!
Потом он приказал одному из всадников взять его в плен. Но не успел всадник подъехать, как Канмакан ударом меча перерубил ему пополам тюрбан, голову, тело, а также седло и живот лошади. Увидев это, начальник подъехал к Канмакану и закричал:
— Ты хорош собой воин, и доблесть твоя равняется красоте. Я же, Кахрудаш, геройство которого славится во всей Румской стране. Ступай с миром, потому что ради твоей красоты я прощаю тебе смерть моего всадника. Но Канмакан закричал:
— Не в моём обычае, о христианин, поворачивать лошадь обратно! Берегись!
И начался бой между двумя воинами, и кони их сталкивались лбами, как бодаются два барана. Несколько страшных схваток осталось без последствий.
Потом вдруг Канмакан внезапно повернулся, вытянул руку с копьём и проколол живот христианину, так что сверкающее железо вышло из спины его! Увидав это, всадники Кахрудаша вверили себя быстроте бега коней своих и исчезли в облаке пыли.
И после этого подвига Канмакан встретил негритянку, переходившую от племени к племени и рассказывавшую были и сказки при свете звёзд. Канмакан попросил её зайти в его палатку и рассказать что-нибудь веселящее ум и радующее сердце.
И бродяга села рядом с ним на циновку и рассказала

ПОВЕСТЬ О ЛЮБИТЕЛЕ ГАШИША


 Знай, молодой господин мой, что ни один рассказ не пленил так моего слуха, как история, которую я узнала от любителя из любителей гашиша! Жил однажды человек, имевший большое пристрастие к телу молодых девушек... Но в эту минуту Шахразада заметила наступление утра и по обычаю скромно умолкла.
А когда наступила сто сорок вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО СОРОК ВТОРАЯ

Жил человек, имевший большое пристрастие к телу молодых девушек.
А так как это мясо всегда в цене, в особенности когда оно отборное и заказное, то в конце концов он разорился.
И вот раз, когда шёл он босой по базару, выпрашивая себе хлеб насущный, наткнулся он подошвой на гвоздь, и кровь полилась у него из ноги.
И он обвязал ногу тряпкой, и пошёл в гамам, и вошёл в общую залу, которая всё-таки была безукоризненно опрятна, и присел у края бассейна, и стал обмывать себе ногу.
А рядом сидел человек, что-то жевавший. Нашему раненому бросилось это в глаза, и захотелось ему самому пожевать.
И спросил он:
— Что ты жуешь, сосед? А тот ответил шёпотом:
— Это гашиш! Если хочешь, я дам тебе кусочек.
И жевавший вынул кусочек изо рта и подал его раненому.
И тот взял кусочек, пожевал и проглотил целиком.
И зелье подействовало быстро, и стал он смеяться, а потом опустился на мраморный пол, и овладели им разные видения.

 Привиделось ему, что он лежит нагой, и что растиральщик и двое дюжих негров поворачивают, мнут и впиваются крепкими пальцами в его тело с необыкновенным уменьем. После этого они обильно поливали его водой из медных тазов и тёрли мочалами.
Потом массировщик обвил ему голову, плечи и бёдра тремя белыми, как жасмин, тканями и сказал:
— Теперь время идти к ожидающей тебя супруге. Но он воскликнул:
— Какая супруга? Я холостой! Но растиралыцик сказал:
— Не шути!
Идем, она ожидает тебя с нетерпением!
И пришли они в полутёмную залу, где на самой середине стоял поднос с фруктами, печеньями и вазами с цветами; и тут растиралыцик и двое негров удалились и исчезли.
Тогда вошёл отрок и сказал:
— О царь времён, я твой раб!
А он расхохотался и воскликнул:
— Клянусь Аллахом! Здесь все объелись гашишем! Теперь меня зовут царём!
И, обратившись к мальчику, он сказал:
— Беги скорее и доставь сюда то, что я всего более люблю - девичье мясо первого сорта!
И скоро вошла в зал отроковица, покачивая едва обрисовывавшимися ещё детскими бёдрами.
А он при виде её засопел, и взял девочку в свои объятия, и прижимал, и горячо целовал, но вдруг почувствовал сильный холод и проснулся.
И увидел он, что окружавшие его купальщики со смехом указывали на его наготу и лили на него холодную воду целыми ведрами.
Тогда он смутился, прикрыл себя и жалобно спросил у насмешников:
— Зачем же вы отняли у меня девушку? При этих словах все задрожали от смеха и закричали ему:
— Не стыдно ли тебе говорить так после того, как ты насладился всем, наевшись зелья?

 Прослушав это, Канмакан смеялся до упаду, а потом сказал негритянке:
— Какой прелестный рассказ! Прошу тебя, продолжай! Но в ту минуту, как негритянка собиралась продолжить, Канмакан заметил, что у его палатки остановился всадник; он слез с коня, пожелал мира и сказал:
— Я один из гонцов, которым приказано найти принца Канмакана. Великий визирь Дандан возмутил войско против узурпатора престола и заключил этого изменника в самую глубокую из подземных темниц. Теперь голод и жажда, вероятно, уже замучили его! Но скажи мне, о господин, не встретил ли ты случайно принца Канмакана, которому должен принадлежать престол его отца? Когда же принц Канмакан... Однако в этом месте своего повествования Шахразада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто сорок третья ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО СОРОК ТРЕТЬЯ

Когда принц Канмакан услышал это известие, он обратился к верному Сабаху и спокойным голосом сказал:
— Ты видишь, что всё случается в назначенное ему время. Мы идем в Багдад! При этих словах гонец понял, что находится пред лицом своего нового царя, и тотчас же он поцеловал землю между рук его; а Канмакан сказал негритянке:
— Ты последуешь за мною в Багдад, где доскажешь мне эту сказку пустыни!
И Канмакан, предшествуемый бедуином Сабахом и в сопровождении сидевшей на верблюде негритянки, отправился в Багдад на коне своём Катуле.
И верный Сабах прибыл в Багдад на день ранее своего господина и взволновал он весь город.
И всё войско с визирем Данданом во главе вышло за городские ворота, в ожидании Канмакана, которого любили и которого ещё недавно не надеялись когда-либо увидеть.

 Поэтому, как только показался принц Канмакан на своём скакуне, радостные крики тысячи мужчин и женщин приветствовали его, как своего царя. По приезде во дворец Канмакан обнял великого визиря Дандана, а потом пошёл поцеловать руки у своей матери, которая рыдала от радости; и после спросил у неё:
— О мать моя, скажи, здорова ли двоюродная сестра моя Кудая-Фаркан!
Тогда мать пошла в покои, где жили Нозхату и дочь её Кудая-Фаркан, и вернулась вместе с ними.
И с тех пор несчастие бежало из дома, в котором жило потомство царя Омара, и навеки обрушилось на всех, кто был ему врагом.
И после того, как Канмакан провёл счастливые месяцы в объятиях Кудая-Фаркан, сделавшейся его супругою, он созвал однажды всех своих военачальников и сказал им:
— Кровь предков моих ещё не отомщена! Я узнал, что Афридоний умер, но старуха Зат-ад-Давахи ещё жива, и она правит делами во всех румских землях. Поэтому с завтрашнего дня, о воины, начнется война против неверных!
И все присутствующие выразили одобрение, и на другой же день войско пошло на Кайссарию.

 Когда же подступили они к стенам города, то увидели, что к палатке царя подходит молодой человек прекрасной наружности и почтенного вида женщина с непокрытым лицом.
А в это время в палатке находились визирь Дандан и тетка Канмакана, Нозхату, пожелавшая сопровождать войско правоверных.
И молодой человек попросил аудиенции, но не успел войти со своей спутницей, как Нозхату громко вскрикнула, ведь женщина эта была бывшей невольницей принцессы Абризы - Марджаной!
И она сказала царю Канмакану:
— О царь, я вижу, что ты носишь на шее драгоценный камень, и у принцессы Нозхату такой же. Третий камень был у царицы Абризы, и вот он!
И Марджана указала на самоцветный камень, находившийся на шее у молодого человека, и воскликнула:
— О царь, этот молодой человек - царь Кайссарии, Румзан, и он сын моей бедной госпожи Абризы.
И это брат твой, о госпожа моя Нозхату, и он дядя тебе, о царь Канмакан!
При этих словах царь Канмакан и Нозхату обняли молодого Румзана, плача от радости, а потом Канмакан спросил его:
— Скажи мне, о брат моего отца, ты, царь христианской страны, неужели и ты назарянин? На это царь Румзан воскликнул:
— О нет! Добрая Марджана внушила мне простые и дивные основы нашей веры! Она не только воспитывала меня от самого рождения моего, заменяла мне отца и мать, но и сделала меня правоверным, судьба которого находится в руках Аллаха! При этих словах Нозхату усадила Марджану рядом с собою и отныне пожелала считать её своею сестрою. Канмакан же сказал дяде своему Румзану:
— О дядя мой, тебе принадлежит по праву старшинства престол мусульманского царства! Но царь Кайссарии сказал:
— О племянник мой, могу ли я расстраивать порядок, установленный Устроителем! В эту минуту вмешался великий визирь Дандан и сказал им:
— Всего справедливее будет, если вы будете царствовать по очереди!
И они ответили:
— Мысль твоя превосходна! Но в это время Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто сорок четвертая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ

И ответили они:
— Твоя мысль превосходна, о визирь нашего отца!
Тогда, чтобы отпраздновать такое счастливое событие, царь Румзан вернулся в город и велел отворить ворота мусульманскому войску.
Потом он велел глашатаям кричать, что отныне ислам будет верой жителей, но христиане могут оставаться при своём заблуждении. Впрочем, никто не пожелал оставаться неверным, и в тот день исповедание веры было произнесено тысячами тысяч новых правоверных! Да будет навеки прославлен Тот, Кто послал Пророка своего для того, чтобы он был символом мира среди всех людей Востока и Запада! По этому случаю оба царя задавали большие празднества и царствовали поочередно каждый в свой день.
И тогда же задумали они отомстить Зат-ад-Давахи. С этою целью царь Румзан отправил к Зат-ад-Давахи, ничего не знавшей о новом порядке вещей и полагавшей, что царь Кайссарии христианин, гонца со следующим письмом: «Славной и почтенной госпоже Зат-ад-Давахи, глазу бдящему над христианским государством, благоухающей добродетелями и мудростью, столпу церкви Христа среди Константинии от властителя Кайссарии царя Румзана из рода Гардобия Великого.
Извещаем тебя, мать наша, что Царь земли и неба даровал нам победу над мусульманами, и мы взяли в плен их царя и визиря Дандана. Поэтому мы ждём твоего прибытия, чтобы вместе отпраздновать победу и на глазах у тебя отрубить головы им и всем мусульманским военачальникам. Ты можешь прибыть в Кайссарию без многочисленного конвоя, так как отныне все дороги и все области умиротворены от Ирана до Судана и от Моссула и Дамаска до крайних пределов Востока и Запада. Не забудь привезти с собою царицу Сафию, мать Нозхату, для свидания с дочерью, которая пользуется всеми доступными женщине почестями в нашем дворце.
И да хранит тебя Христос, сын Мариам».
Потом Румзан запечатал письмо своею царскою печатью и отдал гонцу, который немедленно поскакал в Константинию.

 До прибытия зловещей старухи, когда оба царя беседовали о предназначавшейся ей участи, доложили им, что на дворе стоит старый купец, на которого напали разбойники, и что тут же находятся и разбойники, закованные в цени.
И купец говорил, что у него два письма, которые он должен вручить царям.
И оба царя сказали:
— Велите ему войти.
И спросили они у вошедшего старика, лицо которого носило отпечаток благости:
— Что случилось с тобою, уважаемый купец? И он ответил:
— О господа мои, при мне два письма, и они освобождают от пошлин мои товары.
А одно из них сверх того служит мне утешением во время путешествий, потому что оно написано такими дивными стихами, что я предпочел бы лишиться жизни, чем расстаться с ним!
Тогда оба царя сказали ему:
— О купец, ты мог бы, по крайней мере, показать нам это письмо!
И купец подал оба письма царям, а они передали их стоявшей рядом Нозхату. Но не успела она взглянуть на письма, как издала крик, пожелтела как шафран и упала в обморок. Когда же она пришла в себя, то взяла руку купца и поцеловала её.
И все присутствовавшие остолбенели при виде поступка, столь противного всем обычаям царей и мусульман.
А Нозхату сказала купцу:
— Неужели ты не узнаешь меня, отец мой? Или я уже так постарела с той поры? При этих словах старый купец воскликнул:
— Я узнаю голос!
А царица сказала:
— О отец мой, я та, которая написала тебе это письмо в стихах, я Нозхату! При этом старый купец лишился чувств.
И тогда как визирь Дандан опрыскивал его лицо, Нозхату обратилась к брату своему Румзану и племяннику Канмакану и сказала им:
— Этот добрый купец спас меня, когда я была невольницей грубого бедуина, похитившего меня на улице Святого города!

 Узнав об этом, оба царя обняли купца, а он поцеловал руки у царицы Нозхату, и все благодарили Аллаха, всех их соединившего. После оба царя назначили старого купца шейхом всех базаров в Кайссарии и Багдаде и дали ему свободный пропуск во дворец и днём и ночью.
Потом они спросили:
— Как же подвергся нападению твой караван? И он ответил:
— Разбойники, арабы самого плохого разбора, внезапно напали на меня в пустыне.
Их было более ста человек!
А начальников у них было трое: один страшного вида негр, другой - ужасный курд, а третий - необыкновенно сильный бедуин! Они привязали меня к верблюду и тащили за собою, пока сами не подверглись нападению воинов, взявших их в плен. Услышав это, цари сказали одному из придворных:
— Введи сюда прежде всего негра!
И негр вошёл.
И был он безобразнее обезьяны, и глаза у него были злее тигровых глаз.

 А в это время вошла Марджана, и глаза её случайно встретились с глазами негра, и тотчас же ужасающий крик вырвался из груди её. Как львица бросилась она на негра, впилась пальцами в его глаза, так как узнала в нём негра, убившего царицу Абризу.
И царь Румзан тот час же схватил меч и отрубил негру голову.
И после этого велели позвать бедуина.
И едва он вошёл, как Нозхату вскочила с места, и свет в глазах её стал мраком, потому что она узнала в нём человека, который обманом захватил её в Иерусалиме и продал, как рабыню.
И царь Канмакан схватил меч и снёс бедуину голову.
И после этого ввели курда... В это время Шахразада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила сто сорок пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СТО СОРОК ПЯТАЯ

И после этого ввели курда.
И он рассказал, что в прошлом был погонщиком верблюдов, и оказалось, что это был тот самый погонщик, которого наняли, чтобы свезти Даул-Макана в больницу Дамаска, а он бросил его.
И если бы не доброта истопника, то Даул-Макан погиб бы, брошенный на улице.
И поняв это, Канмакан схватил меч, скинул голову погонщику и воскликнул:
— Слава Аллаху, я отомстил этому обманщику за то, что он сделал с моим отцом!
И тогда цари сказали друг другу:
— Теперь нам осталось отомстить только старухе Зат-ад-Давахи!

 А старуха, получив письмо царя Румзана, обрадовалась, и в тот же час собралась в путь вместе со своими людьми и с матерью Нозхату; и они ехали, пока не достигли Багдада.
И узнав о скором их прибытии, Румзан сказал:
— Наше дело требует, чтобы мы встретили старуху в одеждах христиан.
И все надели платья, которые носили христиане Кайссарии.
И они вышли навстречу старухе с тысячей всадников, и Румзан сошёл с коня и поспешил к ней, а старуха узнала его и, спешившись, обняла за шею. Но Румзан так сдавил ей рукой ребра, что чуть не сломал их, и старуха спросила его:
— Что это такое, о дитя моё? Но она ещё не закончила этих слов, как вышли к ним Канмакан и визирь Дандан, и витязи закричали на бывших с нею невольниц и слуг и забрали всех в Багдад.
И город украшали три дня, а потом вывели старуху Зат-ад-Давахи, на голове которой был красный колпак из листьев, окаймлённый ослиным навозом, и глашатай кричал:
— Вот воздаяние тому, кто посягает на царей, сыновей царей и царских детей!
А затем её распяли на воротах Багдада, и, когда её люди увидели, что с ней случилось, они все приняли ислам. Вот и конец того, что до нас дошло о превратностях времени, постигших царя Омара, его сыновей Шаркана и Даул-Макана и, сына его сына Канмакана, и дочь его Нозхату, и её дочь Кудая-Фаркан.




Мобильная версия Главная