Магия чисел

Рассказ о шести молодых девушках, из которых ни одна не походила на другую




Из сказок "Тысяча и одна ночь" по изданию Ж.-Ш.Мардрюса.(1903г. Петербург)


Говорят, что в день из дней эмир правоверных Эль-Мамун сел на трон свой и призвал к себе не только визирей, эмиров и главных начальников, но и всех стихотворцев и всех людей, пленявших своим умом.
Ближайшим же из всех собравшихся был Магоммад-Эль-Бассри.
И халиф Эль-Мамун сказал ему:
— О Магоммад, я желаю, чтобы ты рассказал мне что-нибудь такое, чего я никогда не слышал.
Тог же ответил:
— О эмир правоверных, ничего нет легче!
Знавал я богатого человека родом из Йемена, который переселился в наш Багдад, чтобы вести спокойную жизнь.
Звали его Али-Эль-Ямани.
Он велел перевезти из Йемена своё имущество, а также гарем, состоявший из шести юных невольниц.
Первая из них была белая, вторая - темнокожая, третья - толстая, четвёртая - тонкая, пятая - златокудрая, а шестая - чёрная.
Все шесть были верхом совершенства, обладали умом и превосходно изучили искусство танцев и музыки.

 В этом месте рассказа своего Шахразада заметила наступление утра и умолкла. Но когда наступила триста тринадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ТРИСТА ТРИНАДЦАТАЯ

Белую отроковицу звали Лицом Луны;
темнокожую - Угольком в Огне;
толстую - Полной Луной;
тонкую - Райской Гурией;
златокудрую - Солнцем Дня;
а чёрную - Зеницей Ока.
Однажды Али-Эль-Ямани, радуясь спокойной жизни, которой наслаждался в Багдаде, и находясь в тот день в особенно хорошем расположении духа, позвал всех невольниц в залу, чтобы провести с ними время, беседуя, попивая вино и занимаясь музыкой, и они бесконечно развлекались разного рода играми и забавами.
Иллюстрация Леона Карре к сказке «Рассказ о шести молодых девушках, из которых ни одна не походила на другую». Из арабских сказок Шахразады «Тысяча и одна ночь».

Когда воцарилась полная весёлость, Али-Эль-Ямани наполнил кубок вином и, обращаясь к Лицу Луны, сказал ей:
— О милая белая невольница, сыграй и спой нам что-нибудь своим восхищающим голосом!
И Лицо Луны взяла лютню и исполнила несколько прелюдий, от которых камни заплясали от радости и все руки поднялись к небу!
Потом, аккомпанируя себе на лютне, она пропела такие стихи:

Мой нежный друг - далёк он или близок -
В моих очах свой лик запечатлел,
И на моих ему покорных членах
Своё он имя начертал навек.

Слушая её, хозяин радовался, а когда она кончила, прикоснулся губами к кубку с вином, подал отроковице, и она выпила его.
Наполнив же кубок вторично, он обратился к темнокожей невольнице и сказал ей:
— О Уголёк в Огне, о целительница души, дай услышать твой голос и спой по своему выбору стихи, но не томи меня, однако же, своим огнём!
И Уголёк в Огне взяла лютню и перестроила её на другой лад; потом заиграла она вступление, от которого заплясали камни и забились сердца, и стала петь:

Клянусь тебе твоим лицом любимым,
Люблю тебя, тебя лишь одного,
Твоей любви не изменю до смерти!
О светлый образ, красоты покровом
Окутанный, ты учишь и прекрасных
Тому, чем быть умеет Красота!
Влечёт сердца твоё очарованье:
Ты лучшее, чистейшее созданье,
Изваянное благостью Творца!

И, прикоснувшись губами к вину, хозяин предложил его отроковице.
И снова наполнил он кубок и обратился к невольнице, отличавшейся значительной дородностью:
— О Полная Луна, тяжёлая по наружности, но лёгкая и симпатичная по крови, не споёшь ли нам песню со стихами, светлыми и ясными, как твоё тело!
И дородная отроковица настроила лютню и запела так, что задрожали сердца и затрепетали твёрдые скалы:

Когда б могла я нравиться тебе,
О ты, предмет моих желаний страстных,
То весь бы мир я вызвала на бой -
И мне была б одна твоя улыбка
Наградой высшей. И если бы ко мне,
К моей душе, что по тебе тоскует,
Ты подошёл своей походкой гордой,
Цари вселенной все могли б исчезнуть -
Я никогда не вспомнила б об них!
Когда б ты принял дар любви смиренной,
Моё всё счастье было б с той поры
Сидеть у ног твоих, о драгоценный,
Осыпанный дарами Красоты!

Эта песня тронула сердце хозяина, и он подал вино отроковице.
И снова налил он кубок и обратился к тоненькой невольнице:
— О стройная Райская Гурия, теперь твоя очередь восхищать нас дивным пением.
И отроковица наклонилась над лютней и пропела следующее:

В делах любви, где тот судья верховный,
Что судит всех? Он нас бы уравнял,
Отдав ему моей любви избыток,
И равнодушием наделив меня!

Слушая эти стихи, хозяин был радостно взволнован и, прикоснувшись к вину, предложил его отроковице, которая выпила его.
Затем снова наполнил он кубок...

 Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла. Но когда наступила триста четырнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ТРИСТА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Наполнив кубок, обратился он к златокудрой невольнице:
— О Солнце Дня, не споёшь ли нам стихи о любви?
И невольница наклонила златокудрую головку и, пленив слушателей тихими звуками своего голоса, развернула его затем во всём дивном его объёме:

Я вопрошаю раненое сердце:
«О почему же от любовных ран
Не хочешь ты, о сердце, излечиться?
Как можешь ты не внять моим мольбам?»,
Но мне в ответ молчит больное сердце
И вечно вновь летит к его стопам!

Выслушав эту песню, хозяин омочил свои губы в вине и предложил кубок невольнице.
Потом он обратился к чёрной невольнице:
— О Зеница Ока, спой нам стихи, и пусть будут они дивны и румяны, как солнце!
Тогда та взяла лютню и пропела мелодию, которую сочинила сама к стихам свободного размера:

Струитесь слёзы из очей печальных,
Кончину сердца моего оплачьте,
Спалённого огнём моей любви.
Всему причиной мой жестокий друг,
Что для соперниц мог меня покинуть.

Слушая эти стихи, хозяин был взволнован и предложил кубок отроковице, которая и выпила его.
После этого невольницы попросили его сказать, чей голос и чьи стихи были особенно приятны ему.
И Али-Эль-Ямани был поставлен в крайне затруднительное положение.
Наконец, он решился заговорить и сказал:
— По совести, я не могу отдать предпочтение ни одной из вас. Придите же, ягнята мои, и обнимите меня все вместе!
При этих словах все шесть отроковиц бросились в его объятия и ласкались к нему целый час.
Затем поставив их в кружок перед собою, он сказал им:
— Сам я не хотел отдавать предпочтение которой-нибудь из вас. Но то, что не сделано мною, может быть сделано вами самими.
Я хочу, чтобы каждая из вас воздала себе хвалу, которой заслуживает, указав на свои преимущества и достоинства, и унизила прелести соперницы.
В борьбе этой вы должны сражаться только прекрасными словами, цитатами из произведений мудрецов и опираться на Коран.

 Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла. Но когда наступила триста пятнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ТРИСТА ПЯТНАДЦАТАЯ

Шесть отроковиц повиновались, и началось очаровательное состязание.
Прежде всех встала белая невольница, знаком пригласила чёрную стать перед нею и тотчас же сказала:
— В книгах учёных людей сказано, что Белизна говорила так:
— Я свет сияющий! Цвет мой ясен и очевиден! Чело моё сияет блеском серебра, а красота моя внушила поэту такие стихи:

Беляночка с блестящей гладкой кожей,
Она, как перл, заботливо хранима.
Её же стан - то ветка гибкой ивы,
Что, трепеща, несёт свои листы:
За эту ветвь охотно отдадим мы
Весь пышный сад и все его цветы!

Но я продолжаю! Цвет мой, цвет дня, померанцевого цветка и жемчужной утренней звезды!
И ещё сказано в книге:
«Те, кто сумел сохранить лицо своё белым, то есть чистым и незапятнанным, будут в числе избранных милосердием Аллаха».
Следовательно, мой цвет - царь всех цветов.
Разве не знаешь ты, что снег, падающий с неба, всегда бел?
Разве не известно тебе, что правоверные для своих тюрбанов отдали предпочтение белой кисее?
Но я не хочу более распространяться о своих достоинствах и хочу поскорее разобрать тебя, о чёрная, цвета чернил и навоза!
Но прежде вспомни стихи поэта, в которых говорится о чёрном и белом:

Не знаешь разве, что цена жемчужин
От белизны зависит их молочной,
А что ты угля чёрного мешок
И сам легко за драхму покупаешь?

При этих словах белой невольницы господин сказал ей:
— Довольно! Теперь очередь чёрной!

 Тогда Зеница Ока, стоявшая до тех пор неподвижно, взглянула на Лицо Луны и сказала ей:
— Известно ли тебе, о невежественная белая, то место в Коране, где Всевышний клянётся мраком ночи и светом дня?
Так вот, Аллах в этой клятве упомянул сначала ночь, а потом уже день. Разве чёрный цвет волос не есть украшение юности, подобно тому, как белый цвет признак старости и конца земных радостей?..

 В этом месте рассказа своего Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила триста шестнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ТРИСТА ШЕСТНАДЦАТАЯ

И если бы чёрный цвет не ставился выше всех остальных цветов, всемилостивый Аллах не сделал бы его столь дорогим глазу и сердцу.
Поэтому так верны слова поэта, который восхвалял этот цвет в таких строчках:

Коль так люблю я чёрный тела цвет,
То потому, что юно это тело.
А белизна - о как она противна!
И к белому я савану не в силах
Пылать любовью; к волосам седым
Я не склонюсь с лобзанием горячим.

Потом, когда же собираются близкие друзья, как не ночью?
И как должны быть благодарны мраку ночи влюблённые за то, что она скрывает их ласки, ограждает от нескромных взоров и порицаний.
Ты действительно бела, но бела ведь и зловонная проказа!
И если ты сравнила меня с чернилами, то разве позабыла, что чернилами написана книга Аллаха и что чёрен драгоценный мускус, который дарят друг другу цари? Когда Зеница Ока кончила, Али-Эль-Ямани сказал:
— Без сомнения, вы обе говорили прекрасно. Теперь черёд двух других!

 Тогда поднялись толстая и стройная, и стали они одна против другой, и Полная Луна приготовилась говорить первая.
Она разделась, обнажив роскошные формы свои. Оставила она на себе только одну рубашку из прозрачной ткани.
И обратилась она к сопернице своей...

 В этом месте рассказа своего Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла. Но когда наступила триста семнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ТРИСТА СЕМНАДЦАТАЯ

И обратившись к стройной сопернице, она сказала:
— Слава Аллаху, сотворившему меня дородной, положившему подушки во всех изгибах моего тела и не отказавшему мне в мускулах для того, чтобы я могла, дав врагу удар кулаком, превратить его в мармелад из айвы.
О стройная и тонкая, знай, что мудрецы сказали:
«Радость и сладость жизни состоят из трёх вещей: вкушать мясо, обнимать мясо и сливаться с мясом».
Сам Аллах в своей Книге велит приносить в жертву жирных баранов или телят.
О каких пернатых всего более сожалели в пустыне бежавшие из Египта израильтяне?
Разве не о перепелах, мясо которых сочно и жирно?
Выслушай то, что сказал поэт о жирных женщинах, к числу которых принадлежу и я:

Взгляни, как бёдра пышные колышет
Её походка: точно бурдюки,
Наполненные соком виноградным,
Они сулят нам наслаждений тьму!

С кем можно сравнить тебя, о тонкая, как не с общипанным воробьём.
Ляжки твои похожи на кочергу, а всё тело сухо и твёрдо, как столб виселицы.
О тебе, тощая женщина, сказал поэт:

О да хранит всегда меня Аллах
От худощавой женщины объятий!
Её все члены сухи и костлявы
И как рога вонзаются мне в тело;
Я просыпаюсь вечно в синяках.

Прослушав эти слова Полной Луны, Али-Эль-Ямани сказал:
— Довольно! Теперь очередь Райской Гурии!

 Тогда стройная отроковица улыбнулась и сказала Полной Луне:
— Хвала Аллаху, создавшему меня по образу гибкой ветви тополя, ствола кипариса и колеблющейся лилии!
Никогда, о дородная, не слышала я, чтобы любовник хвалил свою возлюбленную, говоря:
«Она громадна, как слон!»
Наоборот, я всегда слыхала, что любовник говорит:
«Стан её тонок, гибок и изящен! Когда садится она ко мне на колени, то не падает как тяжесть, а опускается, как птичье пёрышко».
Знай же, что меня сравнивают с гибкой лозой, небрежно обвившейся вокруг пальмового ствола.
Я стройная газель с влажными и томными глазами.
Что касается тебя, о жирная...

 В этом месте Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла. Но когда наступила триста восемнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ТРИСТА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Что касается тебя, о жирная, то ты ходишь, переваливаясь, как утка, а ешь, как слон. Ты ненасытна в наслаждении и несносна во время покоя.
Когда любовник вздыхает в твоих объятиях, ты едва можешь дышать, а когда он обнимает тебя, ты обливаешься потом.
Во время сна ты храпишь, когда бодрствуешь - отдуваешься, как буйвол.
Жизнь твоя проходит в том, что ты жуёшь, как корова. Ты неряха, и в бане ты не в состоянии обмыть всех частей своего тела. Несомненно, о тебе сказано у поэта:

Она толста, как мех, вином налитый,
Её же бёдра - точно две горы;
Она идёт - и вся земля трясётся.

Прослушав это, Али-Эль-Ямани сказал:
— Воистину, ты обладаешь замечательным даром слова.
И ты прекрасно говоришь, Полная Луна. Но теперь пора вам сесть и дать говорить златокудрой и темнокожей!
Тогда Солнце Дня и Уголёк в Огне поднялись, и златокудрая сказала сопернице:
— Обо мне говорил Аллах, когда сказал:
«Жёлтый цвет веселит глаз!»
Мой цвет даёт золоту его цену и солнцу красу.
Я даю цвет драгоценным камням, шафрану и созревшему зерну.
Но когда твой цвет замечается на чём-нибудь, предмет теряет свою цену.
Нет ничего более пошлого и менее красивого! Посмотри на буйволов, ослов, волков и собак. У них тёмная шерсть! Назови блюдо, в котором был бы приятен твой цвет. Только грязная медь похожа на тебя!
Ты не бела и не черна.
А потому тебе не могут быть присвоены достоинства этих двух цветов!
Тогда темнокожая отроковица улыбнулась, и зубы её засверкали, как жемчуг.
Она обладала грациозными формами и чёрными, как уголь, волосами, которые падали тяжёлыми косами на её грациозную спину.
И она сказала своей сопернице:
— Слава Аллаху, соединившему во мне с дивным искусством самые нежные оттенки и самые привлекательные формы.
Все поэты наперебой воспевали меня на всех языках... Один поэт сказал...

 Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла. Но когда наступила триста девятнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ТРИСТА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Во всех брюнетках смысл есть затаённый,
Коль ты его сумеешь отгадать,
Ты никогда уж более не взглянешь
На прочих женщин.

Но ты, о жёлтая, твой цвет напоминает глиняные миски, охру и жёлтый мышьяк. Лицо твоё похоже на жёлтую медь.
О тебе сказал поэт:

Меня судьба женою наградила,
Окрашенной столь ярко-жёлтым цветом,
Что у меня кружится голова,
И резь в глазах, и в сердце всё мутится.


 Услышав эти слова, Али-Эль-Ямани так смеялся, что упал навзничь, после чего сказал обеим отроковицам, что они могут идти на свои места.
И он подарил всем отроковицам одинаково прекрасные платья и драгоценности - земные и морские.

 Таков, о эмир правоверных, - продолжал Мохаммад-Эль-Бассри, - рассказ о шести отроковицах, которые продолжают жить в мире и согласии в доме господина своего Али-Эль-Ямани.
Халифу очень понравился этот рассказ, и он сказал:
— О Мохаммад, возьми шестьдесят тысяч динариев, передай их от меня этому Ямани и скажи, что я желаю приобрести его невольниц!
И Мохаммад-Эль-Бассри поспешил взять деньги и отправился к хозяину невольниц.
Ямани не посмел отказать халифу, и Эль-Бассри отвёл шестерых невольниц к халифу.
Увидав их, тот пришёл в беспредельный восторг и от разнообразия цвета их кожи, и от изящной манеры держать себя.
И дал он каждой из них место в гареме и наслаждался их красотою и совершенствами.
Между тем Эль-Ямани, сожалея об уступке халифу, послал ему полное отчаяния письмо с такими стихами:

О пусть летит мой горестный привет
К красавицам, со мною разлучённым!
Они - мой слух, они - мои глаза,
Питьё и пища, сад и жизнь моя!
С тех пор как с ними я на век расстался,
Ничто не может веселить мне сердца,
И сон бежит от утомлённых глаз!
О для чего ревнивее я не был,
О для чего я их не заключил
В своих глазах и не спустил над ними
Своих я век ревнивую завесу!

Прочтя это письмо, отличавшийся великодушием халиф, тотчас же подарил каждой из шести невольниц по десяти тысяч динариев и приказал немедленно отдать их прежнему владельцу.
Когда Эль-Ямани увидел их прекрасными и счастливыми, он почувствовал безмерную радость и продолжал жить с ними среди веселья до дня последней разлуки!




Мобильная версия Главная