Магия чисел

Аладдин и Волшебная Лампа




Из сказок "Тысяча и одна ночь" по изданию Ж.-Ш.Мардрюса.(1903г. Петербург)


А когда наступила шестьсот шестьдесят девятая ночь, Шахразада начала так:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Дошло до меня, что жил в древности бедный портной, и был у него непутёвый сын по имени Аладдин (торжество веры), который не слушался родителей и не хотел работать в мастерской. После смерти отца он продолжал беспутничать, проводя целые дни вне дома, а мать его день и ночь пряла шерсть, чтобы заработать на хлеб. Таким образом Аладдин достиг пятнадцатилетнего возраста.
И был он красив и строен; чёрные глаза его были великолепны, а лицо было как жасмин.
И однажды на базарной площади подошёл к нему дервиш, пришедший из глубины Магриба, и спросил:
— Дитя моё, не ты ли Аладдин сын такого-то портного? А тот ответил:
— Да, но отец мой давно умер. При этих словах дервиш из Магриба бросился на шею к Аладдину и воскликнул:
— Знай же, что я твой родной дядя. О бедный брат мой! Отныне ты заменишь в сердце моём отца своего, ибо в пословице сказано: «Не умер тот, кто оставил потомство!» И человек из Магриба вынул из пояса своего десять золотых динариев, положил их в руку Аладдину и сказал:
— Передай эти деньги жене моего покойного брата и скажи, что дядя твой надеется лично её приветствовать и взглянуть на места, где покойный провёл свою жизнь.

 И Аладдин радостно побежал домой и рассказал обо всём матери своей. Она же удивлёнными глазами посмотрела на сына своего и сказала:
— Я знаю, что у тебя был дядя, но он умер уже много лет тому назад.
И никогда не слышала я, чтобы у тебя был ещё другой дядя! Аладдин же, со своей стороны, ничего не сказал ей о подарке человека из Магриба.
А на другой день утром он уже поджидал Аладдина на базаре. Подойдя к нему быстрыми шагами, он с нежностью его поцеловал, дал два динария и сказал:
— Ступай к матери и скажи ей:
— Дядя мой имеет намерение прийти сегодня вечером поужинать вместе с вами: вот деньги, чтобы ты могла приготовить превосходные блюда!
И Аладдин, показав дяде дорогу к своему дому, побежал к матери, а человек из Магриба пошёл своей дорогой.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семидесятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМИДЕСЯТАЯ

Аладдин же возвратился домой и отдал матери два динария, и она подумала: «Может, у мужа моего и были ещё братья».
И она, накупив всё необходимое, принялась за стряпню.
Когда всё было готово, в дверь постучали, Аладдин открыл и увидел человека из Магриба; за ним стоял носильщик, на голове у которого был целый воз плодов, печений и напитков. Аладдин ввёл их обоих в дом. Носильщик поставил свою ношу и, получив плату, ушёл. Дервиш же приветствовал супругу брата своего, восклицая:
— О несчастная судьба моя - потерять тебя, о брат мой, зеница ока моего!
И продолжал он плакать и жаловаться, и мать Аладдина уже не сомневалась, что это родной брат её покойного мужа.
И она стала утешать его ласковыми словами до тех пор, пока он не успокоился и не сел за ужин.
И тогда сказал он ей:
— Знай, о жена покойного брата моего, что прошло уже тридцать лет с той поры, как я уехал в чужие края путешествовать по странам Индии и Синда.
И был я в Египте, и жил в великолепном городе Маср, который есть чудо света!
И я уехал в центральный Магриб, где и прожил двадцать лет.

 Но однажды задумался я о родном крае и о брате моём.
И загорелось во мне желание увидеть кровь мою; и стал я плакать о том, что живу на чужбине.
И тогда я приготовился к отъезду и, прочитав молитву, сел на лошадь и направился на родину.
И прибыв после многих опасностей в свой родной город, я встретил этого ребёнка, игравшего со своими товарищами.
А так как кровь всегда узнает родную ей кровь, я, не колеблясь ни минуты, признал в нём сына брата моего.
И забыл я в ту же минуту свою усталость и заботы и готов был улететь от радости.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Так говорил человек из Магриба.
И увидел он, что при упоминании о муже, мать Аладдина горько плакала.
И чтобы утешить её, он спросил Аладдина:
— Сын мой, какое же ты знаешь ремесло и как помогаешь бедной матери своей? Услышав это, Аладдин упёрся глазами в землю, а мать его сказала:
— Клянусь Аллахом! Он ничего не умеет. Никогда не видела я такого непутёвого ребёнка! День-деньской бегает он с уличными детьми, в то время как глаза мои износились от слёз и работы по ночам!
Тогда человек из Магриба сказал Аладдину:
— О сын моего брата, зачем идёшь ты путём бродяжничества? Какой стыд, Аладдин! У тебя есть рассудок, дитя моё, и ты сын хорошей семьи! Тебе стоит только выбрать ремесло по своему вкусу, и оно защитит тебя от ударов судьбы. Говори, и я помогу тебе всеми силами моими, дитя моё! Но Аладдин стоял и молчал, как бы давая понять, что не желает никакого ремесла, а хочет оставаться бродягой.

 Тогда человек из Магриба подошёл к нему с другой стороны. Он сказал:
— Коль скоро ты питаешь отвращение к ремёслам, я готов открыть тебе прекрасную лавку шёлковых тканей на большом базаре! Я доставлю в неё дорогие ткани и парчу самого высокого качества.
И получишь ты привычку продавать и покупать, брать и отдавать.
И приобретёшь добрую славу в городе. Что скажешь на это, о сын мой? И когда Аладдин понял, что может сделаться важным человеком, одетым в красивую одежду, с шёлковым тюрбаном на голове и разноцветным поясом вокруг стана, он чрезвычайно обрадовался. Он взглянул на человека из Магриба, улыбнулся и склонил голову на бок, что ясно означало: «Принимаю».
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Тогда человек из Магриба сказал Аладдину:
— Завтра я куплю тебе одежду, какую носят богатые купцы. После этого мы поищем хорошую лавку, в которой ты и устроишься. Мать же Аладдина, слушая эти речи, помолодела лет на двадцать.
И в эту ночь Аладдин не сомкнул глаз от радости, думая об ожидавшей его приятнейшей жизни.
А на другой день рано утром человек из Магриба постучал у дверей, взял Аладдина за руку, и ушёл с ним на базар.
И купил он ему шёлковое платье, полосатое и блестящее, а также тюрбан из шёлковой кисеи, затканной золотыми нитями, кашемировый пояс и сапоги из красного сафьяна.
И человек из Магриба заплатил за всё, не торгуясь, и повёл Аладдина в гамам, вошёл с ним в отдельную залу, вымыл его собственными руками и вымылся сам.
После Аладдин оделся в то роскошное платье, надел тюрбан и красные сапоги.

 И стал он в таком наряде похожим на сына какого-нибудь царя или султана.
И человек из Магриба привёл Аладдина к матери его и сказал:
— О жена брата моего, я вполне надеюсь, что он будет достойным сыном отца своего! Но извини, если завтра я не открою ему обещанной лавки. Ты знаешь, что по пятницам базары закрыты и нельзя заниматься делами. Но в субботу дело будет сделано, если то будет угодно Аллаху! Завтра же я поведу Аладдина в загородные сады, куда отправляются гулять богатые купцы, чтобы он привык к зрелищу роскоши и большого света. Ведь до сих пор он водился только с детьми; теперь нужно, чтобы он узнал взрослых и чтобы они узнали его!
И он простился с матерью Аладдина, обнял племянника и ушёл.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Наутро человек из Магриба зашёл за Аладдином, и они вместе вышли за городские ворота.
И дошли они, наконец, до подошвы горы в глубине пустынной долины. Здесь человек из Магриба сказал Аладдину:
— Собери сухие ветви и принеси их мне!
И когда Аладдин сделал это, человек из Магриба вынул из пояса огниво, высек огонь и зажёг костёр.
Затем он открыл черепаховую коробку, взял из неё щепоть порошка и бросил его в огонь.
И поднялся густой дым, который он стал разводить руками, бормоча какие-то заклинания.
И в ту же минуту скалы заколебались, земля приоткрылась, образовав отверстие, на дне которого обозначилась плита с бронзовым кольцом.
Иллюстрация Леона Карре к сказке «Аладдин и Волшебная Лампа». Из арабских сказок Шахразады «Тысяча и одна ночь».

Увидав это, испуганный Аладдин пустился бежать. Но человек из Магриба догнал его и влепил ему такую пощёчину, что чуть не выбил все зубы.
Затем он сказал скатившемуся на землю Аладдину:
— Я поступил с тобою так, чтобы сделать из тебя настоящего человека! Выслушай меня, и ты скоро забудешь все неприятности, которые случились с тобою! Под этой плитой находится клад, записанный на твоё имя. Ты один можешь поднять её, а я сам, несмотря на всё моё могущество, не могу наложить руку на бронзовое кольцо, и мне нельзя проникнуть в подземелье! Поэтому тебе надлежит сделать то, чего не могу сделать я сам! Для этого тебе надо лишь в точности исполнить то, что я прикажу тебе!
И ты завладеешь кладом, который мы разделим на две равные части. Выслушав эти слова, бедняга Аладдин сразу забыл о своей усталости и о полученной им пощёчине и ответил...
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят четвёртая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

О дядя, приказывай!
И человек из Магриба обнял его и сказал:
— Спустись в яму, возьмись за бронзовое кольцо и приподними плиту! Но Аладдин возразил:
— Но как же я подниму один такую тяжесть? А человек из Магриба ответил:
— Тебе надо только произнести своё имя, имя отца твоего и деда!
Тогда Аладдин спрыгнул в яму, потянул за кольцо и сказал:
— Я Аладдин, сын портного Мустафы, сына портного Али!
И без всякого труда поднял он плиту и увидел ступени, которые вели к двери из красной меди с толстыми гвоздями.
А человек из Магриба сказал ему:
— Спустись, и дверь сама отворится перед тобою. Ты увидишь бронзовые лохани с расплавленным золотом и лохани с золотым песком и золотыми динариями. Не прикасайся к ним, иначе превратишься в глыбу чёрного камня. Иди прямо, поднимись по лестнице на террасу и увидишь нишу, а в ней на бронзовом подножии найдёшь ты медную лампу. Возьми её, спрячь за пазуху и возвратись ты ко мне тою же дорогою, по которой шёл. Ибо лампа эта - цель нашего путешествия и основа нашего богатства в будущем! Сказав это, человек из Магриба снял своё кольцо, надел его Аладдину на большой палец и сказал:
— Это кольцо оградит тебя от всех опасностей! Будь смел в сердце своём; ты уже не ребёнок, а мужчина! С помощью Аллаха с тобою не случится ничего дурного, и мы будем богаты благодаря этой лампе!
Тогда Аладдин, почувствовав необыкновенную смелость, сбежал по ступеням и вошёл в дверь, половинки которой отворились при его приближении. Не забывая ничего из наставлений человека из Магриба, он дошёл до последней двери, вошёл в неё, поднялся по лестнице на террасу и направился прямо к нише.
И увидел он на бронзовом подножии горевшую лампу.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

И увидел он на бронзовом подножии горевшую лампу. Он взял её, вылил содержимое на землю и спрятал её за пазуху. Спустившись с террасы, он увидел деревья со странными плодами. Одни были белы и прозрачны, как хрусталь, другие были цвета граната; были тёмно-зелёные и светло-зелёные, были голубые, жёлтые и фиолетовые.
И бедняк Аладдин не знал, что это были бриллианты, рубины, изумруды, сапфиры, аметисты и топазы.
И подумал он, что это просто цветные стеклянные игрушки, и он захотел сорвать несколько, чтобы подарить их бывшим товарищам своим.
И наполнил он ими пояс, карманы и насыпал их между рубашкой и телом.
И нагруженный таким образом возвратился он ко входу в подземелье, где с нетерпением ждал его человек из Магриба.
И как только Аладдин появился на первой ступени лестницы, человек из Магриба закричал ему:
— Где же лампа? Дай её скорее мне! Но Ахаддин ответил:
— Подожди, она застряла между стекляшками, которыми я набил всю свою одежду! Но человек из Магриба, убеждённый, что Ахаддин говорит это для того, чтобы оставить лампу себе, закричал страшным голосом:
— О собачий сын! Отдай мне эту лампу или умри! Ахаддин же, испугавшись такого бешенства и опасаясь, что ему дадут вторую пощёчину, сказал себе: «Ворочусь-ка я лучше в подземелье и подожду там, чтобы он успокоился!
И он повернулся и снова вошёл в подземелье. Увидав это, человек из Магриба дошёл до последних пределов бешенства и воскликнул:
— Проклятый! Ты будешь наказан!
И в тот же миг плита, которою закрывался вход в подземелье, легла на прежнее место.
И так Ахаддин оказался заперт в подземелье.
А человек из Магриба был вовсе не дядей Аладдина, а знаменитым чародеем, родившимся в Африке, откуда происходят самые зловредные чародеи и колдуны...
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

С самой молодости своей он упорно изучал колдовство, алхимию, астрологию, окуривание и чародейства. После тридцатилетних упражнений он при помощи колдовства узнал, что в далёком уголке земли находится волшебная лампа, свойство которой доставлять счастливцу, которому удастся завладеть ею, могущество, превышающее власть царей и султанов.
Тогда чародей в точности определил местонахождение подземелья со всем, что в нём заключалось. При помощи волшебного столика он узнал, что клад и волшебная лампа записаны подземными силами на имя Аладдина, сына Мустафы-портного, и что он один может отворить подземелье и унести лампу, между тем как всякий другой неминуемо погибнет, если сделает малейшую попытку проникнуть туда! Вот почему он стал разыскивать Аладдина и почему, найдя его, он прибегнул ко всякого рода хитростям и уловкам, чтобы расположить его к себе и завести в то пустынное место, не возбудив подозрения ни с его стороны, ни со стороны его матери.
Когда же Аладдину удалось добыть лампу, он поспешил потребовать её только потому, что хотел отнять лампу и навеки замуровать Аладдина в подземелье.

 Аладдин же, увидев, что мраморная плита заткнула отверстие, стал звать дядю и клясться, что отдаст ему лампу. Но крики и рыдания его не могли быть услышаны чародеем, который был уже очень далеко.
И видя себя погребённым живым в четырёх стенах этого погреба, мрачного и ужасного, он первый раз в жизни подумал о доброте своей бедной матери, и много вздыхал он, и ломал он себе руки, как то делают люди, дошедшие до отчаяния.
И тут Аладдин нечаянно потёр кольцо, которое надел ему на большой палец чародей, чтобы предохранить от опасностей, ожидавших его в подземелье.
И не знал проклятый человек из Магриба, что именно это кольцо должно было спасти жизнь Аладдина.
И тогда внезапно встал перед Аладдином огромный великан-эфрит, подобный чёрному негру, с головой, похожей на котёл, страшным лицом и огромными красными сверкающими глазами.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

И сказал эфрит ему голосом, подобным раскатам грома:
— Раб твой между рук твоих! Говори, чего хочешь? Я слуга кольца на земле, в воздухе и на воде! Аладдин вовсе не отличался храбростью, и он страшно испугался, но в этом погребе, где он уже ждал смерти от голода и жажды, вмешательство ужасного эфрита показалось ему спасением.
И он нашёл силы ответить:
— О великий шейх эфритов, выведи меня поскорее из этого погреба!
И едва успел Аладдин произнести эти слова, как земля над его головою заколебалась, раскрылась, и в один миг был он вынесен из погреба на то самое место, где человек из Магриба зажигал костёр. Эфрит исчез, а Аладдин глубокою ночью, измученный и задыхающийся, вернулся в дом своей матери, с тоской и тревогой ожидавшей его возвращения.
И мать поспешила принести ему еду и питьё, и принялся он глотать с такою поспешностью, что мать сказала ему:
— Если ты так спешишь, чтобы скорее рассказать мне то, что имеешь рассказать, то у нас много времени впереди!
И Аладдин, немного передохнув, принялся рассказывать всё, что с ним случилось, с начала и до конца, не забывая ни о пощёчине, ни об оскорблении, ни об остальном. Окончив рассказ свой, он распустил пояс и высыпал на пол весь дивный запас прозрачных и разноцветных плодов, нарванных им в саду.
Тут же лежала и лампа вместе с драгоценными камнями.
И прибавил он в заключение:
— Вот, о мать, моё приключение с этим проклятым чародеем, и вот всё, что принесло мне моё путешествие в подземелье!
И мать прижала к себе сына и стала целовать, и укачивать его.
И Аладдин, не спавший три ночи, занятый своим приключением с человеком из Магриба, укачиваемый матерью, не замедлил закрыть глаза и заснул у неё на коленях.
И со множеством предосторожностей положила она его на матрац, а сама легла около него, и заснула.

 На другой день Аладдин сказал матери, что приключение исправило его навсегда от лени и праздности.
И он добавил:
— Оставь свою пряжу до другого раза, я пойду на базар к медникам и продам им эту лампу. За неё дадут сколько-нибудь, и мы проживём сегодня на эти деньги. Но мать нашла, что лампа слишком запущена, и она взяла немножко золы, развела водой и принялась чистить лампу.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Но не успела она начать тереть её, как вдруг явился перед нею ужаснейший огромный эфрит и сказал ей оглушительным голосом:
— Я слуга лампы! Говори, чего хочешь? И мать Аладдина приросла к месту от ужаса; она не вынесла зрелища такого отвратительного и ужасного существа и упала в обморок. Но Аладдин, уже немного привыкший к такого рода существам, схватил лампу и сказал эфриту:
— О слуга лампы, принеси мне поесть самых лучших вещей.
И джин исчез, но минуту спустя вернулся, неся на голове большой поднос из массивного серебра, на котором стояло двенадцать золотых блюд, а в них были приятно пахнувшие и превосходные на вид и на вкус кушанья и две бутылки превосходного вина.
Тогда Ахаддин, обрызгав лицо матери розовой водой, привёл её в чувство и сказал:
— Не бойся ничего! Вставай и кушай! Благодарение Аллаху, здесь есть, чем подкрепить твои силы и утолить наш голод.
И Аладдин рассказал ей о том, что произошло и как служитель лампы немедленно исполнил его приказание.
Тогда мать Аладдина, слушавшая его рассказ с возрастающим страхом, сильно взволновалась и воскликнула:
— Ах, сын мой, заклинаю тебя молоком, которым вскормила твоё младенчество, забрось подальше эту волшебную лампу и отделайся от кольца, дара проклятых эфритов. Я не вынесу вторично вида этих ужасных и отвратительных лиц и, наверное, умру. Я не хочу иметь дело ни со слугою кольца, ни со слугою лампы.
И желаю я, чтобы ты не говорил мне о них, что бы ни случилось.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот семьдесят девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

На другой день Ахаддин, не желая снова подвергать испугу мать свою, взял одно из золотых блюд, спрятал под полу и пошёл в лавку к одному еврею, который был хитрее самого шайтана. Осмотрев блюдо, еврей небрежно спросил у Аладдина:
— Сколько же хочешь за него? Аладдин же, вовсе не знавший цены подобному товару, ответил:
— Я полагаюсь на твою оценку и на твою добросовестность! Еврей же выдвинул ящик, скрытый в стене его лавки, вынул золотую монету, не составлявшую и тысячной доли стоимости блюда, и, подавая её Аладдину, сказал:
— Клянусь Моисеем и Аароном! Никогда не дал бы такой суммы кому-нибудь кроме тебя! Но это только потому, что надеюсь иметь тебя своим клиентом и на будущее время!
И Аладдин поспешил взять золотой динарий, и так был доволен, что, не оборачиваясь, побежал домой во все лопатки.
И мать его отправилась на базар покупать всё необходимое.
И в тот день они ели и были довольны.

 И с той поры, как только они нуждались в деньгах, Аладдин шёл на базар в лавку того же еврея и относил золотое блюдо, за которое тот давал по динарию.
И так он продал ему все двенадцать блюд.
Когда же деньги в доме иссякли, Аладдину пришлось вновь прибегнуть к волшебной лампе. Он потёр её, и тотчас же появился джин, который сказал Аладдину:
— Раб твой здесь, между рук твоих! Говори, чего хочешь? Аладдин же ответил:
— Желаю, чтобы ты принёс поднос с блюдами, совершенно такими же, как и в первый раз!
И джин исчез, и менее, чем в мгновение ока, возвратился с подносом, а затем исчез неизвестно куда. Немного спустя вернулась мать Ахаддина, и удивилась она не менее, чем в первый раз. И, несмотря на страх, внушаемый ей служителем лампы, она ела с большим аппетитом; и она, и Аладдин не в силах были оторваться от подноса до тех пор, пока не насытились; и встали они из-за стола лишь с наступлением ночи, соединив, таким образом, обед с ужином.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восьмидесятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЬМИДЕСЯТАЯ

Когда же яства на подносе иссякли, Аладдин снова взял одно из золотых блюд и отправился на базар, чтобы продать его еврею. Однако по дороге его окликнул почтенный мусульманский шейх, пригласив зайти в лавку.
И он сказал Аладдину:
— Сын мой, я много раз замечал, что ты несёшь под полою какую-то вещь в лавку моего соседа еврея. Знай же, что евреи - прирождённые враги мусульман; они считают, что имеют право присваивать себе наше имущество.
И если ты продаёшь что-нибудь, покажи это прежде мне; и я оценю это по настоящей стоимости.
Тогда Ахаддин вытащил из-под платья золотое блюдо и сказал:
— Я отнёс еврею уже двенадцать таких блюд и получал по динарию за каждое! При этих словах старый золотых дел мастер пришёл в сильнейшее негодование и воскликнул:
— Проклятый еврей, собачий сын! Это блюдо сделано из чистейшего золота, и стоит оно двести динариев! Но увы, так как у нас нет свидетелей, то мы не можем посадить на кол этого проклятого еврея!
И Аладдин с удовольствием продал ему блюдо за такую хорошую цену.
И после он и остальные одиннадцать блюд отнёс к тому же честному мусульманину. Разбогатев таким путём, Аладдин и его мать продолжали вести скромную жизнь, раздавая бедным и нуждающимся излишки своего достатка.
А за это время Ахаддин продолжал изощрять свой ум в общении с именитыми купцами.
И в самое короткое время он сделался благовоспитанным человеком, завязав постоянные сношения с ювелирами. Присмотревшись к драгоценным камням, он узнал, что плоды, принесённые им из подземного сада, на самом деле, - неоценимые сокровища, которыми не обладают даже богатейшие цари и султаны! А так как он сделался очень рассудительным, то имел осторожность не говорить об этом никому. Он тщательно собрал все эти каменные плоды и спрятал их в нарочно купленный для того сундук.
И скоро пришлось ему испытать последствие своего благоразумия самым блестящим и великолепным образом.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Однажды на базаре появились глашатаи султана, которые кричали громкими голосами:
— Повелевается всем сейчас же запирать лавки и запереться в домах ваших, ибо единственная жемчужина, молодая госпожа наша Бадруль-Будур, пройдёт здесь, отправляясь в гамам.
И кто взглянет на неё, будет наказан смертью! Да ведает это тот, кто желает сохранить кровь в жилах своих! Услышав это, Аладдин почувствовал непреодолимое желание взглянуть на дочь султана, о которой говорил весь город, прославляя её красоту и совершенства. Поэтому он побежал в гамам и укрылся за входною дверью незамеченным.
И вскоре увидел он царевну, которая, переступив порог гамама, открыла лицо своё, явившись во всём солнечном блеске красоты своей.
Иллюстрация Леона Карре к сказке «Аладдин и Волшебная Лампа». Из арабских сказок Шахразады «Тысяча и одна ночь».

То была девушка пятнадцати лет стройная, как буква алеф. Стан её соперничал в гибкости с молодою ветвью дерева, а чело сияло, как серп луны в месяце Рамадана. Брови её были очерчены безукоризненно. Глаза были большие и томные, как у жаждущей газели; веки были похожи на два лепестка розы, а зубы - на ряд льдинок одинаковой величины.
И Аладдин, увидев её, почувствовал, что кровь в три раза быстрее обращается в его голове. Только теперь узнал он, что не все женщины похожи на его мать.

 И когда он немного пришёл в себя, то выскользнул из своего угла и возвратился домой в потрясённом состоянии.
И полный смутных и бурных мыслей и с сердцем, охваченным любовью, упал он на диван и оставался неподвижным.
И мать стала упрашивать, чтобы он съел что-нибудь, но он лишь сидел, опустив глаза, и оставался задумчивым, бледным и унылым до следующего дня.
Тогда мать Аладдина со слезами на глазах сказала ему:
— О сын мой, не терзай моего сердца молчанием своим. Если ты болен, я сейчас же пойду за врачом. Как раз теперь в нашем городе находится знаменитый врач, которого пригласил султан для совета. Только и речи, что о его знаниях и чудодейственных лечебных средствах. Хочешь, я пойду за ним и приведу его к тебе.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Тогда Аладдин поднял голову и печальным голосом ответил:
— Знай, о мать, что я здоров. Но вчера я видел дочь султана, царевну Бадруль-Будур, при входе в гамам. И, взглянув на неё, я понял, что существует красота!
И теперь я никуда не гожусь!
И я приду в себя только когда султан отдаст за меня свою дочь! Услышав эти слова, мать Аладдина подумала, что сын её сошёл с ума, и сказала ему:
— Дитя моё! Приди в себя! Брось эти безумные мысли! Аладдин же ответил:
— Слова же твои не заставят меня отказаться от мысли о женитьбе на Бадруль-Будур, столь прекрасной дочери султана!
И я твёрдо решился просить руки у её отца!
И кому же могу я доверять, как не тебе? Пойди к султану просить, чтобы он выдал за меня свою дочь! А она воскликнула:
— Да хранит меня Аллах от подобного предприятия! Ты сын беднейшего в городе портного. Как же осмелился ты думать о царевне, которую отец её не выдаст и за сына султана?

 Аладдин же ответил:
— Умоляю тебя, сделай то, о чём прошу тебя! Иначе смерть будет для меня предпочтительнее жизни! А если дело идёт только о богатом подарке для того, чтобы добиться, чего так желает душа моя, ну, так я думаю, что ни один человек не может соперничать со мною в этом случае! Знай, о мать, что эти разноцветные плоды, которые я принёс из подземного сада и которые принимал за простые и ничего не стоящие стекляшки, пригодные разве для детских игр, - драгоценные камни; и ни один султан в мире не обладает ничем подобным. Впрочем ты сама будешь судить об этом, несмотря на малую опытность свою в таких делах. Для этого тебе стоит только принести мне из кухни фарфоровое блюдо, в котором они могли бы поместиться, и сама увидишь, какое это будет дивное зрелище.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Тогда удивлённая мать Аладдина принесла большое фарфоровое блюдо, а он принялся укладывать на него драгоценные камни.
И когда он кончил, она принуждена была закрыть на минуту глаза, так ослепил её их блеск.
И сказала она, наконец:
— Теперь вижу, что этот подарок может быть принят и султаном. Это правда! Но если султан примет твою просьбу, он станет спрашивать о твоём звании и положении.
А я должна буду сказать, что ты никаким ремеслом не занимаешься и что отец твой был бедным портным из базарных портных. Но Аладдин возразил:
— Не беспокойся! Султан не будет задавать тебе таких вопросов, когда увидит драгоценные камни, уложенные, как плоды, на фарфоре! Поэтому не заботься о том, чего не может случиться. Иди к нему и не забывай, что у меня есть ещё лампа, которая заменит мне всякие доходы и всякие ремёсла.
И продолжал он говорить с матерью так горячо и с такою уверенностью, что, в конце концов, убедил её совершенно.

 И она надела самое лучшее своё платье, завязала фарфоровое блюдо в шёлковый платок и направилась во дворец султана.
И старший из секретарей султана стал вызывать просителей одного за другим, и начали разбирать дела.
И просители уходили, одни довольные исходом своего дела, другие с длинными лицами, а другие и вовсе не были вызваны по недостатку времени.
И мать Аладдина была именно в числе этих последних.
И вышла она из дворца, возвратилась домой и сказала Аладдину, нетерпеливо её ожидавшему:
— Извини свою мать, я не привыкла к дворцам. Вид султана так смутил меня, что я не смогла приблизиться, чтобы изложить ему мою просьбу. Но завтра я буду смелее!
И Аладдин был всё-таки счастлив, узнав, что не было более неприятной причины для возвращения фарфорового блюда в руках матери.
И утешал он себя мыслью, что хотя дело и отложено, но всё-таки будет исполнено.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят четвёртая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

На другой день мать снова отправилась во дворец.
И вошла она в зал совета и стала в первом ряду перед султаном. Но, как и в первый раз, она не могла ни сделать шага вперёд, ни обратить на себя внимание секретарей каким-нибудь движением.
И заседание было закрыто без всякого для неё результата!
И пришла она сообщить Аладдину о своей неудаче, но обещала успех на следующий раз.
И так проходила бы она долго, если бы сам султан не сказал на седьмой день своему великому визирю:
— Взгляни на эту старую женщину, которая держит что-то в шёлковом платке. Вот уже несколько дней приходит она на каждое заседание и стоит неподвижно, ни о чём не прося. Вели ей подойти!
И визирь рукою приказал ей подойти.
И бедная женщина поцеловала землю между рук султана и оставалась в этом положении, пока визирь не помог ей встать.
Тогда султан сказал ей:
— О женщина, вот уже несколько дней ты стоишь неподвижно, ни о чём не прося. Скажи же мне, чего желаешь, чтобы я мог оказать тебе справедливость.
И мать Аладдина, ободрённая приветливым голосом султана, ответила:
— О господин наш, просьба моя может показаться странной и необыкновенной! Султан же, как человек добрый, обещал ей безопасность и велел удалить из залы всех присутствующих, чтобы женщина могла говорить, не стесняясь.
И оставил он при себе только одного визиря.
И сказал он ей:
— Говори и не стесняйся, о женщина! Аллах простит и помилует тебя во всём, что ты можешь сказать или потребовать!
Тогда мать Аладдина принялась рассказывать всё, что случилось с её сыном с того дня, как он услышал глашатаев, объявлявших жителям приказ запереться в домах своих.
И не преминула она упомянуть, в каком состоянии находится Аладдин, грозивший, что убьёт себя, если не выдадут за него замуж царевну.
И она добавила:
— И мне остаётся только, о царь времён, умолять твоё величие не обвинять меня за безумие сына моего и извинить меня, если материнская любовь побудила меня передать тебе такую странную просьбу! Султан же, слушавший с большим вниманием, не только не пришёл в негодование, но добродушно засмеялся и сказал ей:
— О бедняжка, а что у тебя такое в этом платке, который ты держишь за четыре уголка? Тогда мать Аладдина развязала платок и поднесла султану блюдо, на котором были уложены драгоценные камни.
И султан был изумлён их красотою, и долго смотрел он на них, и щупал их в бесконечном восхищении. Наконец, он сказал визирю:
— Не правда ли, молодой Аладдин, присылающий мне такой прекрасный подарок, заслуживает того, чтобы я принял его просьбу и выдал за него замуж дочь мою Будур.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

При таком вопросе визирь изменился в лице и ответил с печалью в голосе:
— Да, о царь времён, но твоя светлость забывает, что ты обещал дочь свою моему сыну! Поэтому, если этот подарок так понравился тебе, дай мне три месяца срока, и по окончании этого срока я обязуюсь найти ещё более прекрасный подарок, который сын мой поднесёт нашему султану! Султан же ответил:
— Я согласен, но, если по прошествии этих трёх месяцев тебе не удастся найти для твоего сына приданое, которое превосходило бы то, что предлагает мне эта женщина от имени сына своего Аладдина, я уже ничего более не могу сделать для твоего сына! Потом он сказал матери Аладдина с большою приветливостью:
— Ты можешь вернуться радостно к твоему сыну и сказать ему, что брак может состояться не ранее, как через три месяца, потому что нужно время для приготовления приданого моей дочери.
И взволнованная до крайности мать Аладдина пожелала султану долгой жизни и на крыльях радости полетела в дом свой.
И Аладдин заметил, что счастье сияет на лице её, и, подбежав к ней, волнуясь, спросил:
— О мать моя, жить мне или покончить с собою? А она в изнеможении опустилась на диван и, сняв покрывало с лица, сказала:
— Я пришла с доброю вестью! Подарок твой принят с радостью, и дочь султана обещана тебе! Но брак твой с Будур может состояться не ранее, как через три месяца! Причиной тому великий визирь, да проклянёт его Аллах и да пошлёт ему всё худое! Он что-то прошептал султану, посоветовав ему отложить торжество!
И я очень озабочена тем, что он мог шепнуть султану! Ведь если бы не он, брак мог бы состояться сегодня же или завтра, до такой степени государь был восхищён самоцветами на фарфоровом блюде.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

И Аладдин затрясся от радости, и поцеловал у матери своей руку, и много благодарил её за все понесённые ею ради этого щекотливого дела труды.
И с этого дня с крайним нетерпением стали они считать часы, отделявшие их от счастья, которого ожидали для себя по прошествии трёх месяцев. Но однажды мать Аладдина заметила, что все лавки на базаре украшены фонариками и разноцветными полосками.
И когда она спросила о причине таких украшений, торговец маслом ответил:
— Клянусь Аллахом! Может, ты чужеземка и потому не знаешь, что дочь султана, царевна Будур, выходит замуж за сына великого визиря? И мать Аладдина, услыхав эти слова и обезумев от огорчения, прибежала домой и, задыхаясь, сказала Аладдину:
— Дитя моё, судьба развернула перед тобою страницу бедствий в своей книге! Счастье, к которому ты шёл, рассеялось раньше, нежели осуществилось! Увы, султан забыл о данном нам обещании! Именно сегодня он выдаёт дочь свою за сына великого визиря. Весь город украшен по случаю этой свадьбы!

 Услыхав это известие, Аладдин почувствовал, что вся кровь прилила у него к мозгу и лихорадочно забилась в ушах.
И стоял он с минуту в недоумении, как одурелый, и казалось, что он сейчас упадёт и сразу умрёт. Но он овладел собою, вспомнив о волшебной лампе. Он достал её из того места, куда спрятал, и потёр.
И в тот же миг слуга лампы явился перед ним и сказал:
— Раб твой здесь, между рук твоих! Говори, чего хочешь? Аладдин же сказал ему:
— Знай, что султан обещал выдать за меня свою чудную дочь Будур. Теперь же он забыл о своём обещании и выдаёт замуж дочь свою за сына великого визиря! Это не должно случиться! Сегодня, как только новобрачные возлягут на брачное ложе, ты похитишь их и вместе с этим ложем перенесёшь сюда! Эфрит же приложил руку ко лбу и ответил:
— Слушаю и повинуюсь!
И затем исчез.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

И Аладдин вернулся к матери, спокойно побеседовал с ней о том и о другом, а потом заперся в своей комнате и стал ждать возвращения эфрита.
Когда же новобрачные остались одни и не успели ещё обменяться ни малейшею ласкою, они вдруг почувствовали, что кровать приподнимается, и не могли понять, что с ними делается.
И в один миг были они перенесены из дворца в комнату Аладдина. Они были сильно испуганы, а Аладдин сказал эфриту:
— Мне остаётся приказать тебе, чтобы ты схватил этого молодого сводника и запер его на всю ночь в кабинет удобств. Завтра же утром приходи сюда снова за моими приказаниями!
И дух лампы грубо схватил сына визиря и запер его в кабинет удобств, ткнув его головою в зловонное отверстие.

 Ахаддин же, оставшись наедине с дочерью султана, ни минуты не думал злоупотреблять своим положением. Он склонился перед нею и голосом, дышавшим страстью, сказал:
— О царевна, если ты находишься здесь, то это лишь для того, чтобы не подвергаться ласкам этого глупца, сына визиря твоего отца! Я же, хотя обещали тебя мне в жёны, не коснусь тебя до того времени, когда ты будешь моею законною супругою! Царевна же ничего не поняла из этих слов Аладдина, потому что была сильно испугана и ничего не знала о данном отцом её обещании.
И не зная, что сказать, она много плакала. Аладдин же положил между собою и ею обнажённую саблю, чтобы показать, что скорее убьёт себя, чем прикоснётся к царевне.
И он спокойно заснул, так же мало заботясь о столь желанном для него присутствии Будур, как если бы лежал один на своей холостой постели. Царевна же во всю ночь не могла сомкнуть глаз от ужаса и изумления. Но она далеко не настолько была достойна сожаления, как сын визиря, который находился в кабинете удобств, с головой, погруженной в отверстие, и не мог пошевелиться по причине ужасающего дуновения, которым обдал его эфрит, чтобы придать ему неподвижность.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят восьмая ночь, она сказала:

НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

На другое утро эфрит явился к Аладдину, и тот сказал ему:
— Вытащи сына визиря из кабинета удобств и положи его на кровать, на прежнее его место, а потом перенеси их обоих во дворец султана, откуда ты их взял.
И следи, чтобы они не прикасались один к другому!
И когда эфрит перенёс новобрачных в дворцовую спальню, сын визиря побежал очистить себя от нечистот, а в это время в спальню вошли султан и его супруга, желавшие поздравить дочь свою и пожелать ей счастья.
И спросили они её:
— Ах, скажи нам, как провела ты эту первую ночь и как обращался с тобою супруг твой? А дочь в ответ разразилась рыданиями и посмотрела на них полными слёз глазами. Но они подумали, что стыдливость новобрачной не позволяет ей отвечать и что плачет она из приличия; и супруга визиря сказала царевне:
— Ну же, дочь моя, и я также выходила замуж в своё время! Но не манерничала так, наподобие обиженной курицы! На эти слова матери бедная царевна стала рассказывать обо всём случившемся так, как могла она судить по тому, что видела своими глазами. Она сказала, как перенесена была в спальню дома, которого до тех пор никогда не видела, как супруг её был разлучён с нею, и как всю ночь на его месте находился прекрасный молодой человек, который положил между ними обоими обнажённую саблю, и как утром супруг её вернулся в постель и поспешил в гамам, чтобы очистить лицо от ужаснейшей дряни, его облеплявшей! И, рассказав всё это, она зарылась головою в подушку и горько зарыдала.
Когда султан и султанша выслушали всё, что сказала им их дочь Будур, они остолбенели и переглянулись выпученными от изумления глазами; лица их вытянулись, и подумали они, что дочь их сошла с ума в эту первую ночь своего брака.

 Тогда мать царевны сказала:
— Никому не рассказывай об этом, ведь если люди услышат от тебя такое, то примут тебя за сумасшедшую! Будь же весела, дочь моя, и поскорее забудь все происшествия этой ночи! Затем султанша встретила своего зятя и принялась расспрашивать его обо всём случившемся.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восемьдесят девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Но он не захотел признаваться и сказал:
— Клянусь Аллахом, что же такое случилось, что, расспрашивая меня, вы смотрите на меня так странно? И султанша убедилась в том, что всё рассказанное её дочерью есть лишь дурной сон. Аладдин же упивался славной штукой, которую сыграл с сыном визиря. Но этого было ему мало, поэтому, как только наступила ночь, он снова потёр лампу и приказал явившемуся духу сделать всё, как в прежний раз.
И дух не замедлил вернуться со своею ношею, которую поставил в комнате Аладдина, а сына визиря отнёс в кабинет удобств и уткнул его головою в прежнее место. Аладдин же снова занял пустое место около царевны, и, положив рядом саблю, отвернулся к стене и спокойно заснул.
А на другой день всё произошло совершенно так, как и накануне: эфрит положил злополучного супруга рядом с Будур и доставил их вместе с кроватью во дворец. Султан после второй ночи пришёл в спальню один, ибо хотел сам расспросить дочь свою.
А сын визиря, услыхав шаги султана, выбежал из комнаты, чтобы смыть с себя нечистоты в гамаме.
И султан приблизился к ложу своей дочери и сказал ей:
— Надеюсь, ты не видела в нынешнюю ночь страшного сна? Не можешь ли сказать мне, как провела ты эту ночь? Но вместо ответа, царевна разразилась рыданиями.
И так как она не переставала плакать, он разозлился, вытащил саблю из ножен и закричал:
— Если ты сейчас же не скажешь мне правды, голова слетит у тебя с плеч!

 Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяностая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТАЯ

Тогда бедная царевна, вдвойне испуганная, разбитым голосом сказала:
— О возлюбленный отец мой! Не сердись на меня! Если бы ты захотел выслушать меня теперь, когда здесь нет матери, и она не возбуждает тебя против меня, то, наверное, ты извинил бы меня, и пожалел меня, и принял бы меры, чтобы помешать мне умереть от стыда и страха! Сжалься же надо мною, отец, и имей сострадание к моим горестям и волнениям.
И султан, сердце которого было жалостливо, поцеловал и успокоил своё дорогое дитя.
И царевна, спрятав лицо своё на груди отца, рассказала ему, ничего не забыв обо всём, что случилось с ней неприятного в эти последние две ночи, и заключила рассказ свой, прибавив:
— Расспроси сына визиря, и он подтвердит мои слова!
И тотчас же султан призвал своего великого визиря, и закричал ему:
— Где твой негодяй сын? И что говорит он обо всём случившемся за эти две ночи? Ступай и принеси мне ответ!
И великий визирь, повесив нос, пошёл искать сына, которого нашёл в гамаме, смывавшим с себя нечистоты.
И закричал он ему:
— О собачий сын, почему скрыл ты от меня истину? Сын же опустил голову и сказал:
— Увы! Только стыд помешал мне открыть тебе неприятнейшие приключения этих двух ночей.
И я предпочитаю смерть такой жизни!
И клянусь перед тобою трижды, что желаю окончательного развода с дочерью султана! Это единственный способ избавиться от этих унижений! Я буду тогда иметь возможность уснуть на моей постели, вместо того, чтобы проводить ночи в кабинетах удобств!
Тогда визирь оставил сына и явился к царю.
И стоял он перед ним, опустив голову.
А царь спросил у него:
— Что имеешь сказать? И тот ответил:
— Клянусь жизнью, то, что рассказала тебе царевна, - истинная правда.
И хотя сын мой не виноват, не следует подвергать царевну новым неприятностям из-за него. Если позволишь, лучше было бы разлучить отныне супругов разводом! Царь же сказал:
— Клянусь Аллахом, ты прав. Но если бы муж моей дочери не был бы твоим сыном, я избавил бы от него мою дочь не иначе, как его смертью. Хорошо, пусть разведут их!
И тотчас же царь велел объявить о разводе дочери своей Будур с сыном великого визиря, дав понять, что они и не принадлежали друг другу и что царевна не утратила своей девственности.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ПЕРВАЯ

Когда Аладдин вместе со всеми городскими жителями услышал, как глашатаи объявили о разводе Будур, он возликовал и стал спокойно ждать.
Когда же по истечении трёхмесячного срока мать Аладдина вошла в залу совета, султан тотчас узнал её.
И он сказал великому визирю:
— Благословен Аллах, не допустивший женитьбы твоего сына, чтобы напомнить мне о данном мною слове! Визирь же, сильно досадовавший в душе своей, ответил:
— Когда хочешь выдать замуж дочь свою, следует наводить справки о женихе! Мне же известно, что это сын бедного портного, умершего в нищете. Откуда же богатство у сына портного? И мы не знаем, так ли богат этот Аладдин, как можно судить по его подарку! Чтобы убедиться в этом, стоит потребовать для царевны приданое, которое мот бы представить лишь сын какого-нибудь царя или султана.
Тогда царь сказал матери Аладдина:
— Знай, о тётка, что я не забыл о своём обещании! Но ты скажешь сыну своему, что брак его с Будур состоится, как только он принесёт мне сорок больших блюд литого золота, наполненных до краёв такими же драгоценными камнями.
И эти блюда должны принести во дворец сорок молодых невольниц, прекрасных как луны, а перед ними должны идти сорок молодых и крепких невольников.

 И мать Аладдина, ошеломлённая таким непомерным требованием, ушла домой и сказала сыну своему:
— Ах, сын мой, я с самого начала советовала тебе не думать о браке с царевной Будур! Новое требование царя столь непомерно!
И это наверняка опять вина проклятого визиря. Я видела, как он наклонялся к уху царя и что-то шептал ему! Откажись от своего намерения, Аладдин, оно приведёт тебя к неминуемой гибели! Но тот только улыбнулся и сказал матери:
— Клянусь Ал-лахом, когда ты вошла с перекошенным лицом, я подумал, что ты принесла мне очень плохую весть! Но теперь вижу, ты всегда озабочиваешься такими вещами, о которых не стоит и думать! Освежи же глаза свои и успокойся! А со своей стороны подумай только о том, чтобы приготовить нам поесть, так как я очень голоден. Мне же предоставь удовлетворить царя.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ВТОРАЯ

И как только мать ушла на базар, Аладдин потёр лампу, рассказал явившемуся эфриту о требованиях царя и добавил:
— Вот, что я требую от тебя!
И дух исчез, но минуту спустя явился снова, а за ним шли восемьдесят невольников.
И женщины несли на головах по блюду из литого золота, до краёв наполненному жемчугом, бриллиантами, рубинами, изумрудами и тысячью других драгоценных камней, которые были много великолепнее тех, что поднесены были султану на фарфоровом блюде.
И Аладдин сказал вернувшейся с базара матери:
— Прошу тебя, прежде чем приготовить обед, проводи этих людей к султану!
И как только первые невольники показались на улице, стали собираться любопытные; когда же выступило все шествие, громадная толпа наводнила улицу.
И весь базар сбежался, чтобы полюбоваться изумительным зрелищем: на головах невольниц сияли золотые блюда с драгоценными каменьями; у золотых поясов негров сверкали самоцветные камни, а на их головах искрились парчовые шапочки с покачивающимися эгретками.

 И как только султан увидел во дворе дворца своего этот великолепный кортеж, он приказал принять всех прибывших.
И смотрел он в изумлении попеременно на сорок золотых блюд и на то, что в них заключалось, на молодых невольниц, принёсших блюда, и на сопровождавших их молодых негров.
И не мог он вымолвить ни слова, ни оторвать глаз от всех чудес, которые видел перед собою. Наконец, повернулся он к своему визирю и сказал:
— Что должны мы думать о человеке, могущем собрать и прислать нам всё это в такой короткий срок? И чем становятся достоинства дочери моей перед лицом такого обилия красоты? Я не потерплю убытка, если выдам её замуж за такого богатого, такого щедрого и такого великолепного человека, как Аладдин! И, обернувшись к остальным визирям, эмирам и именитым людям, он вопрошал их взглядом.
И все ответили троекратным поклоном до земли, в знак согласия своего с тем, что сказал царь.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ТРЕТЬЯ

Тогда царь перестал колебаться и сказал матери Аладдина:
— О достоуважаемая, прошу тебя передать сыну твоему, что я жду его прихода, чтобы сочетать его браком с моею дочерью Будур!
И мать Аладдина с быстротой ветра понеслась домой, чтобы сообщить сыну обо всём происшедшем. Тот же попросил позволения удалиться в свою комнату, где снова потёр волшебную лампу и сказал явившемуся эфриту:
— Теперь я желаю идти в баню! А после бани хочу, чтобы ты принёс мне такое платье, какого нет ни у одного из величайших царей мира, и такое великолепное, чтобы знатоки могли оценить его, по крайней мере, в тысячи тысяч золотых динариев.
И эфрит посадил Аладдина к себе на плечи и принёс его в гамам из нефрита и прозрачного алебастра.
И тотчас же молодые эфриты посадили Аладдина поудобнее на мраморную скамью и принялись тереть и мыть его разными душистыми водами; и растирали они его с изумительным искусством и окатили его водою из мускатных роз.
И почувствовал он себя лёгким, как готовая улететь птичка.
И принёс ему эфрит лампы одеяние, с великолепием которого ничто не могло сравниться.

 И тогда сказал ему Аладдин:
— Теперь приведи мне чистокровную лошадь, какой нет ни у кого из могущественнейших государей в мире. Нужно, чтобы одна её сбруя стоила, по крайней мере, тысячу тысяч золотых динариев.
И ты приведёшь мне сорок восемь молодых, красивых и стройных невольников, чтобы они открывали передо мною шествие.
И сверх того не забудь приискать для моей матери двенадцать прекрасных, как луны, девушек, одетых с большим вкусом и великолепием, и каждая из них должна нести в руках по роскошному платью, такому, какое могла бы, не брезгуя, надеть царская дочь.
Наконец, ты дашь каждому из моих сорока восьми невольников по мешку с пятью тысячами золотых динариев, чтобы они повесили себе эти мешки на шею, а я мог иметь их под рукою для того, чтобы употреблять их как мне вздумается.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто четвёртая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ЧЕТВЁРТАЯ

И дух ответил, что слушает и повинуется, и выполнил всё в точности.
Тогда Аладдин простился с матерью, сел на лошадь и выехал со двора своего дома. И, несмотря на то, что в первый раз в жизни садился на коня, он держался на нём с таким изяществом и твёрдостью, что ему могли бы позавидовать лучшие из наездников. Как только кортеж показался на улице, собрались со всех сторон любопытные. По приказанию Аладдина невольники брали золото из мешков и бросали его народу, теснившемуся по дороге.
И так, сопровождаемый всеобщим восторгом, Аладдин прибыл во дворец, где всё уже было готово для почётного приёма, подобающего жениху царевны Будур. Восхищённый его осанкой и красотою, и роскошью его одеяния, султан обнял его, как родного сына.
И он повёл его в большую приёмную залу и посадил его рядом с собою на трон, и сказал:
— Без сомнения, Аладдин, какой царь не пожелал бы тебя в супруги своей дочери!
И велел он приготовить роскошный стол в тронной зале, и сел за него один с Аладдином, приказав служить великому визирю, нос которого становился всё длиннее.
А после обеда султан призвал кади и свидетелей и велел им написать брачный договор Аладдина и царевны Будур.
И Аладдин сказал царю:
— Если бы я повиновался великой любви, которую испытываю к моей супруге, я сегодня же вечером проник бы в брачную комнату для довершения союза. Но я желаю, чтобы это совершилось во дворце, достойном царевны и принадлежащем собственно ей самой. Поэтому позволь мне отложить довершение моего счастья до тех пор, пока не построю этот дворец в самый краткий срок. Султан же ответил:
— Бери против моего дворца какой хочешь участок. Но прошу тебя поторопиться, ибо я желаю перед смертью налюбоваться на потомство своё.
И Аладдин сказал:
— Да успокоит царь ум свой! Дворец будет построен так быстро, как только можно пожелать.
И простился он с султаном, возвратился домой, сообщил матери обо всём происшедшем и удалился в свою комнату. В этом месте рассказа своего Шахразада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ПЯТАЯ

И потёр он волшебную лампу, и сказал явившемуся эфриту:
— Хочу, чтобы в возможно короткий срок ты выстроил мне против султанского дворца другой дворец, достойный моей супруги. Позаботься, чтобы посредине этого дворца возвышался большой хрустальный купол, опирающийся на колонны из литого золота и литого серебра, а в куполе должно быть девяносто девять окон, украшенных бриллиантами, рубинами, изумрудами и другими самоцветными камнями; девяносто же девятое окно должно остаться неоконченным, не в архитектурном строении, а по части орнамента, так как у меня есть особая мысль по этому поводу.
И не забудь разбить прекрасный сад с водоёмами и фонтанами и устроить обширные дворы.
А главное, о эфрит, припаси мне в подвале, место которого ты мне укажешь, богатую казну, наполненную золотыми динариями. Во всём остальном по части кухни, конюшен, прислуги, предоставляется тебе полная свобода, так как доверяю твоей рассудительности и твоему усердию!
И дух ответил:
— Слушаю и повинуюсь!

 На другой же день Аладдин нашёл, что всё было исполнено с изумительною роскошью и великолепием.
Иллюстрация Леона Карре к сказке «Аладдин и Волшебная Лампа». Из арабских сказок Шахразады «Тысяча и одна ночь».

И он похвалил эфрита за быстроту, хороший вкус и уменье, а затем прибавил:
— Ты забыл только протянуть ковёр от дверей моего дворца до дверей султана, чтобы супруга моя не трудила ног, делая этот переход!
И дух ответил:
— Это будет исполнено сейчас!
И в мгновение ока великолепный бархатный ковёр протянулся между обоими дворцами.
И когда великий визирь увидел новый дворец, он отправился доложить об этом султану, говоря:
— Не может быть в том сомнения, что супруг Сетт-Бадруль-Будур - знаменитый волшебник! Но султан ответил:
— Ты удивляешь меня, о визирь, желая внушить, что дворец, о котором ты мне докладываешь, дело волшебства! Тебе известно, что человек, который поднёс мне такие дивные подарки, должен обладать несметным богатством и, располагая значительным количеством рабочих, в состоянии выстроить дворец и в одну ночь!
И не ослепляет ли тебя зависть, и не она ли побуждает тебя к злословию, по отношению к зятю моему Аладдину? И визирь, поняв из этих слов, что султан полюбил Аладдина, не посмел настаивать, боясь повредить себе, и благоразумно умолк.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ШЕСТАЯ

Когда же эфрит перенёс Аладдина обратно в старый дом, он сказал матери, что наступило время идти во дворец султана, чтобы взять новобрачную и отвести её в построенный им дворец.
И Аладдин отправился в свой новый дворец, а мать его к султану.
А тот приказал старшему евнуху ввести её в гарем к Будур.
И царевна посадила её рядом с собою и угощала различными лакомствами.
Когда же наступила минута прощания, царевна Будур с большою нежностью поцеловала отца и мать и поплакала, как того требовало приличие. Затем, поддерживаемая матерью Аладдина, направилась она к новому дворцу по бархатному ковру, между тем как на её пути раздавалась дивная музыка.
А вдали весь народ, сбежавшийся вокруг обоих дворцов, приветствовал новобрачных громким ликованием, и радостный гул сливался со всем этим торжеством и великолепием.

 Наконец, царевна дошла до входа в новый дворец, где ожидал её Аладдин.
И с улыбкой на лице вышел он к ней навстречу; и была она очарована, увидев его таким красивым и блестящим.
И сели они перед золотыми подносами, которые озаботился приготовить эфрит лампы; и Аладдин сидел посредине, имея по правую руку свою супругу, а по левую - мать.
И приступили они к трапезе при звуках невидимого оркестра, состоявшего из эфритов обоего пола.
И Будур, восхищённая всем, что видела и что слышала, говорила себе: «Никогда не воображала я, что могут существовать такие чудеса». Она даже перестала есть, чтобы лучше слышать пение и музыку эфритов. Аладдин же и его мать не переставали услуживать ей и подливать напитков, без которых впрочем, она могла бы обойтись, так как и без них опьянела от восторга.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО СЕДЬМАЯ

И когда наступила ночь, угощение было убрано, и тотчас же вошла в залу целая толпа танцовщиц. Она состояла из четырёхсот молодых девушек, одетых, как цветки, и лёгких, как птички.
И при звуках воздушной музыки они стали танцевать разные танцы, которые можно видеть только в райских селениях.
Тогда Аладдин направился с супругой своею в брачную комнату.
И молодые невольницы сняли одежды с Будур, оставили на ней ровно столько, сколько нужно на ночь. И, пожелав им счастья и радости, оставили их одних в опочивальне. И, наконец, Аладдин мог соединиться с дочерью султана.
И ночь их не имела себе подобных.
А на другой день после ночи, полной наслаждения, Аладдин направился во дворец отца своей супруги и сказал султану:
— О царь времён, прошу тебя озарить своим присутствием моё жилище и разделить с нами первую трапезу после нашей свадьбы.
И султан без всяких отговорок принял приглашение, тотчас же поднялся и в сопровождении великого визиря и эмиров пошёл к дворцу своей дочери.

 И повсюду увидел он роскошь, великолепие, богатство, вкус и гармонию!
И удивлялся он чрезвычайно, вместе с тем заметив, что одно окно осталось недоконченным.
И Аладдин сказал ему на это:
— Я хотел, чтобы твоё величество докончило этот труд, чтобы так запечатлеть на камне этого дворца твоё славное имя.
И царь, чрезвычайно польщённый таким вниманием Аладдина, приказал привести самых искусных ювелиров, чтобы докончить инкрустации окна.
А затем он пошёл проведать дочь свою и уже по её улыбке увидел, что излишне настаивать на ответе.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девяносто восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМАЯ

И обнял царь Аладдина, и поздравлял его, и отобедал с ним, найдя, что никогда не ел ничего такого превосходного. Между тем пришли ювелиры и золотых и серебряных дел мастера, которым царь показал недоделанное окно.
И мастера принялись рассматривать инкрустацию остальных окон расширенными от удивления глазами.
И сказали они царю:
— О царь времён, в наших лавках не найдётся и сотой доли драгоценных камней, нужных для украшения этого окна!
Тогда царь велел принести драгоценные камни, поднесённые ему в подарок Ахаддином, а когда и этого оказалось мало, царь сказал своим стражам:
— Ступайте в дома моих великих и малых визирей, эмиров и всех богатых людей моего царства и возьмите у них добровольно или насильно все имеющиеся у них драгоценные камни! Но когда возвратилась стража, обобравшая богатых людей, мастера сказали:
— Клянёмся Аллахом, нам требуется материалу в восемь раз более этого, что имеем теперь! Сверх того, нам требуется три месяца на это дело, если даже будем работать денно и нощно! При этих словах царь чрезвычайно огорчился от стыда перед своим бессилием при таких тягостных для царского самолюбия обстоятельствах.

 Аладдин же обратился к стражам и сказал им:
— Возвратите драгоценные камни их владельцам! А царю он сказал:
— Позволь мне заменить тебя в деле украшения этого окна!
И когда царь удалился к своей дочери, Аладдин вынул из перламутрового шкафа волшебную лампу и потёр её.
И сказал он появившемуся эфриту:
— Сделай девяносто девятое окно подобным всем остальным окнам дворца!
И раньше, чем нужно жаждущему, чтобы выпить стакан воды, были готовы все орнаменты окна.
И пошёл Аладдин за султаном, и тот убедился, что работа закончена в такой короткий срок, хотя золотых дел мастера требовали для неё три месяца срока.
И султан пришёл в неописуемое восхищение, поцеловал Аладдина и сказал ему:
— Ах, сын мой Аладдин, чем более тебя узнаю, тем более восхищаюсь тобою.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.

 А когда наступила шестьсот девяносто девятая ночь, она сказала;
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТАЯ

И послал царь за великим визирем и сказал ему с насмешкой:
— Ну, скажи, визирь, что думаешь об этом? Визирь же, не забывавший о своей неудаче, всё более убеждался в том, что Ахаддин колдун, еретик и алхимик. Но не сказал он ничего об этом султану, видя, как привязался он к своему зятю, и, не споря с ним, произнёс лишь:
— Аллах мудрее всех! Что же касается чародея из Магриба, ставшего причиной всех этих событий, то он возвратился к себе на родину, в далёкий Магриб.
И всё это время печалился он неудачным исходом своего путешествия и сожалел о трудах, которым напрасно подвергал себя из-за волшебной лампы.
И не проходило дня, чтобы он не вспоминал с горечью в сердце обо всём этом и не проклинал и Аладдина, и ту минуту, когда его встретил.
И однажды ему захотелось узнать подробности смерти Аладдина. Он взял свой столик с песком, разровнял его, расставил значки, мужские, женские, матерей и детей, пробормотал заклинания и сказал:
— Песок, песок, скажи мне, что сталось с волшебною лампою и какою смертью умер негодяй по имени Аладдин?

 И он потряс песок, и образовался гороскоп.
И беспредельно изумлённый человек из Магриба узнал, что Аладдин жив и здоров, что он владеет волшебной лампой, что живёт он в роскоши и почёте, что женился он на царевне Будур, которую любит и которая отвечает ему тем же. И, наконец, что повсюду называют его не иначе, как эмиром Аладдином!
И когда чародей узнал при помощи колдовства то, чего никак не ожидал, он пришёл в бешенство и плевал на землю, приговаривая:
— Плюю на твоё лицо, о сын ублюдков! Плюю на твою голову, о сводник Аладдин, собака, собачий сын, висельник, чумазое лицо.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семисотая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМИСОТАЯ


 Час времени плевал он и топтал ногами воображаемого так Аладдина, осыпая его самыми разнообразными оскорблениями. Но успокоившись немного, решил он отомстить Аладдину и, ни минуты не колеблясь, пустился в путь.
И на другой же день после своего приезда на место встречи с Аладдином стал он посещать самые многолюдные места; и повсюду все только и говорили, что об эмире Аладдине, о красоте эмира Аладдина, о щедрости эмира Аладдина, о роскоши у эмира Аладдина.
И сказал себе колдун: «Клянусь светом и огнём! Скоро это имя будет произноситься лишь по случаю смертного приговора!» И увидел он дворец Аладдина, и в крайней степени ярости вернулся в свою нанятую комнату, где взял столик для гадания, и гороскоп открыл ему, что лампа оставлена Аладдином в этом дворце.
Тогда отправился он на базар и купил дюжину новых медных ламп. Положив их в корзину, он стал ходить по улицам и кричать:
— Новые лампы! Меняю новые лампы на старые!

 И так дошёл он до площади, на которой находился дворец, и принцесса Будур услышала странные выкрики магрибца.
И она рассмеялась, а одна из её служанок сказала:
— О госпожа, я как раз видела старую медную лампу в комнате господина нашего Аладдина. Позволь же мне показать её этому магрибцу, чтобы узнать, в самом ли деле он так глуп! А принцесса Будур ничего не знала о существовании волшебной лампы, поэтому она ответила:
— Да, разумеется!
И невольница пошла в комнату Аладдина, взяла волшебную лампу, передала её евнуху, а тот спустился на площадь и позвал магрибца. Увидев лампу, волшебник сейчас же протянул руку с быстротой коршуна, нападающего на голубку, схватил её и спрятал к себе за пазуху. Потом, подставив евнуху корзину, он сказал:
— Возьми любую!
И евнух выбрал самую блестящую и всего лучше отполированную и поспешил отнести её госпоже своей Будур, которая вдоволь посмеялась над глупостью магрибца.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот первая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ПЕРВАЯ

Волшебник же бросил свою корзину в толпу мальчишек и пустился бежать. Он исчез в переулках и добравшись до пустынного квартала, вынул лампу из-за пазухи и потёр её.
И явился эфриг лампы, отвечая на призыв, и сказал он:
— Раб твой между рук твоих! Я остаюсь рабом лампы. Говори, чего хочешь? И магрибец сказал ему:
— Приказываю тебе взять дворец Аладдина и перенести его со мной и со всеми существами и находящимися внутри вещами в край мой, далёкий Магриб.
И меня самого перенесёшь ты туда вместе с дворцом!
И слуга лампы ответил:
— Слушаю и повинуюсь!
И в мгновение ока дело это было сделано.
А отец Будур на другой день решил посетить любимую дочь свою, но на месте, где возвышался чудесный дворец, увидел он лишь одну широкую площадь, изрытую ямами из-под фундамента.
И убедившись, что дворец исчез, несчастный отец стал бить себя по рукам, и рвал он бороду свою, и плакал, хотя ещё не сознавал всей глубины своего несчастья. Потом призвал он своего визиря, и тот, выглянув по приказу отца Будур в окно, поднял руки к небу и воскликнул:
— Да бежит от нас Лукавый! Дворец исчез! Потом, обращаясь к султану, он сказал:
— О господин мой, неужели и теперь ты не поверишь, что дворец, архитектурою и украшениями которого ты так любовался, был ни чем иным, как делом искуснейшего колдовства? И султан опустил голову, раздумывая, а потом на лице его отразилось страшное бешенство, и он закричал:
— Где он, этот злодей, этот проходимец, этот колдун, обманщик, сын тысячи собак, которому имя Аладдин? А визирь, торжествуя и ликуя, ответил:
— Его нет, он на охоте! Но он велел ждать себя сегодня до полуденной молитвы! Если желаешь, я берусь сам осведомиться у него о том, куда исчез дворец и всё, что в нём было. Царь же ответил:
— Нет, клянусь Аллахом! С ним должно поступить, как с вором и лжецом. Пусть стража приведёт его ко мне закованного в цепи.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ВТОРАЯ

И визирь тотчас же передал этот приказ начальнику стражи.
А тот с сотней всадников встретил Аладдина у городских ворог и сказал:
— О господин мой, сделай милость, извини нас, но султан, а мы рабы его, приказал нам заковать тебя в цепи, как преступника! Клянусь Аллахом, мы ничего не знаем о причине его воли!
Тогда Аладдин слез с лошади и сказал:
— Делайте со мною, что приказано!
И стражники, сожалея, надели ему на шею толстую и тяжёлую цепь и потащили его в город.
А так как Аладдин своею добротой и щедростью приобрёл всеобщее расположение, то прохожие пошли за ним следом, и одни вооружились саблями, другие дубинами, третьи палками и камнями.
И все кричали, протестовали и грозили оружием страже, которой лишь с величайшим трудом удалось проникнуть во дворец.
И как только Аладдин предстал пред султаном, тот закричал на него:
— Ах ты, проклятый обманщик! Где дворец, где моя дочь, ядро моего сердца, моё единственное дитя? Аладдин же залился слезами и сказал:
— О царь времён, я не знаю этого! Султан же сказал:
— Я не прошу тебя восстановить твой проклятый дворец, но приказываю тебе возвратить мне дочь мою.
И если ты этого не сделаешь, я велю казнить тебя!

 Бесконечно взволнованный, Аладдин подумал и сказал:
— О царь времён, если судьбе угодно, чтобы голова моя была отрублена за преступление, которого я не совершал, никакая сила в мире не может спасти меня! Я только прошу у тебя перед смертью отсрочку, чтобы разыскать мою возлюбленную супругу, исчезнувшую вместе с дворцом в то время, как я был на охоте. Султан же ответил:
— Я согласен. Но знай, что в каком бы месте земли ты ни спрятался, я сумею настигнуть тебя и покарать! После таких слов Аладдин вышел, понурив голову, из дворца, и очутился в толпе, и с блуждающим взором спрашивал он себя: «Где мой дворец? Где моя супруга?» И все видевшие и слышавшие его говорили про себя: «Бедный! Он сошёл с ума! Это оттого, что впал в немилость у султана, и от того, что был на волосок от смерти!» Аладдин же, заметив, что теперь он для всех лишь предмет жалости, удалился быстрыми шагами, и никто не решился пойти за ним.
И вышел он из города и бродил по окрестностям, сам не зная, что делает.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот третья ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ТРЕТЬЯ

И дошёл он до реки, и хотел броситься в воду, и утопить в ней свою жизнь и свою скорбь. Но в эту минуту он вспомнил, что он - верующий мусульманин, и вместо того, чтобы броситься в воду, совершил омовения перед вечерней молитвой. Сев на корточки на берегу реки, он взял воды в ладонь и стал тереть ею себе пальцы, руки и ноги. При этих движениях он потёр и кольцо, данное ему в подземелье человеком из Магриба.
И тотчас же явился эфрит кольца и сказал:
— Раб твой между рук твоих! Говори, чего хочешь? И Аладдин, приятно удивлённый его появлением, встал и сказал:
— О эфрит кольца! Возврати мне дворец мой и мою супругу Будур! Однако эфрит кольца ответил:
— О господин кольца, это не в моей власти! Это дело касается той области, которая во власти лампы!
Тогда Аладдин сказал ему:
— В таком случае, перенеси меня самого в то место, где находится дворец мой! На это эфрит ответил, что слушает и повинуется; и в мгновение ока перенёс он его в сад под окна дворца Будур, а сам исчез.

 При виде дворца Аладдин почувствовал, как радостно забилось у него сердце, как успокоилась его душа, и освежились его глаза.
И он встал под окнами супруги своей Будур так, чтобы она могла его заметить.
А она с тех пор, как волшебник похитил её вместе с дворцом, пребывала в глубокой горести от разлуки с отцом и супругом и от постоянных покушений на неё со стороны проклятого магрибца, которому, однако, не уступала. Она вставала с постели с первыми лучами зари, а ночью плакала и не могла уснуть, предаваясь своим печальным мыслям.
И не спала она, не ела и не пила. В тот же вечер волею судьбы к ней вошла служанка, чтобы попытаться развлечь её.
И открыла она одно из окон залы и, выглянув в это окно, сказала:
— О госпожа моя, посмотри, как хороши деревья сегодня вечером и какой прелестный воздух! Потом вдруг она громко вскрикнула:
— О Аллах! Вот Аладдин, господин наш! Он стоит под окнами дворца!
Тогда Будур бросилась к окну и увидела Аладдина, а он увидел её.
И сердца их едва не улетели от радости.
И служанка отворила потайную дверь, Аладдин поднялся в комнату своей супруги и принял её в свои объятия.
И обнимались они, опьянев от радости, плача и смеясь в одно и то же время.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот четвёртая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ЧЕТВЁРТАЯ

А когда они немного успокоились, принцесса рассказала Аладдину обо всём, что случилось во дворце во время его отсутствия, добавив, что только после перенесения в Магриб колдун открыл ей силу лампы. Аладдин же без малейшего упрёка спросил у неё:
— Чего же хочет от тебя этот проклятый? И она сказала:
— Каждый день он всячески старается соблазнить меня. Но до сих пор он видел от меня одно презрение и каждый раз уходил он от меня, повесив нос и согнув спину.
А я каждый раз боялась, что он прибегнет к насилию! А что до лампы, то он всегда держит её у себя за пазухой.

 Тогда Аладдин сказал ей:
— Я знаю, каким способом может быть наказан наш коварный враг.
И он потёр волшебное кольцо и сказал явившемуся эфриту:
— Принести мне критского банжа, один приём которого способен свалить слона!
И эфрит вручил Аладдину маленький футляр с банжем. Аладдин же вручил его супруге своей и сказал:
— Я спрячусь в этот шкаф, а ты сделаешь то-то и то и скажешь ему это и то.
И Будур, несмотря на отвращение, которое внушала ей предстоявшая роль, приказала служанкам своим подать ей прекраснейшее из платьев своего гардероба.
Затем стянула она свой стан украшенным бриллиантами поясом, украсила шею ожерельем из жемчужин, из которых одна была величиною с грецкий орех; на руки и на ноги она надела золотые браслеты, драгоценные камни которых дивно сочетались своими цветами с красками остального наряда.
И в небрежной позе легла она на подушки в ожидании волшебника.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ПЯТАЯ

И когда тот явился, дочь султана пригласила его сесть возле неё на софу и сказала:
— Не удивляйся перемене во мне; я по природе не склонна к печали, и мой весёлый нрав взял верх над моею тревогою и грустью. К тому же я совершенно уверена, что Аладдина уже нет в живых, и ни слёзы мои, ни моё сожаление не могут возвратить к жизни мертвеца. Вот почему я решила забыть печаль и не отвергать более твоего внимания и расположения ко мне. Но я ещё не предлагала тебе прохладительных напитков в знак дружбы!
И когда служанка подала поднос с шербетом, он взял кубок и сказал:
— О царица, этот напиток не может освежить меня больше улыбки глаз твоих! Но осушив его, он в тот же миг покатился к ногам Будур, которая успела заранее добавить в кубок банж.
Тут Аладдин вышел из шкафа, бросился к магрибцу и вытащил спрятанную лампу. Он потёр её и приказал эфриту перенести дворец со всем содержимым на прежнее место.
И дух ответил:
— Слышать значит и повиноваться!
И в мгновение ока совершилось это перенесение, и затем в наслаждениях счастливо провели они вместе эту ночь.
А на другое утро султан остолбенел от удивления, увидев, что на площади снова стоит великолепный дворец.
И он, забыв о своём султанском достоинстве, побежал, размахивая руками и крича от радости, толкая стражников и привратников. И, несмотря на свои преклонные лета, взбежал он одним духом на алебастровую лестницу и вбежал в залу, где, улыбаясь, ждали его Аладдин и Будур. Увидав его, оба они побежали к нему навстречу.
И обнял султан свою дочь, проливая слёзы радости с бесконечным умилением; и она также.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ШЕСТАЯ

И когда он в состоянии был, наконец, открыть рот, то сказал:
— О дочь моя, расскажи, ничего не скрывая, обо всём, что случилось с тобою!
И Будур рассказала без перерыва отцу всё своё приключение, не пропуская и не забывая ни одной подробности.
И когда она окончила, Аладдин указал султану на лежавшее за занавесом бездыханное тело волшебника и сказал:
— Вот настоящий виновник наших несчастий и моей опалы! Но Аллах наказал его!
И султан, вполне убедившись в невиновности Аладдина, обнял его, прижал к груди и сказал:
— О сын мой Аладдин, прости меня за дурное обращение с тобою! Но я заслуживаю прощения твоего по причине привязанности моей к единственной дочери моей Будур.
И Аладдин простил султана, а тот велел глашатаям объявить, что даёт свободу заключённым в знак всеобщей радости; и велел он раздать много денег бедным и нуждающимся.
А вечером приказал он иллюминировать весь город, а также дворец Аладдина и Будур.

 И зажил Аладдин со своей супругой счастливою и безмятежною жизнью. Но однажды заметил он, что лицо её печально и блёкло.
И подошла она к нему и сказала:
— О господин мой! Аллах, осыпавший нас обоих своими дарами, до сих пор отказывает нам в утешении иметь ребёнка. Мы давно уже женаты, а в моих внутренностях не зарождается новая жизнь. Я пришла умолять тебя, чтобы ты позволил мне призвать во дворец старую и святую женщину Фатьму, прибывшую в город несколько дней тому назад. Все почитают её за удивительные исцеления и уменье лечить, а также за то, что одним прикосновением рук своих избавляет она женщин от бесплодия.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро и умолкла.
Когда же наступила семьсот седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ СЕДЬМАЯ

Аладдин, не желая противиться супруге своей, охотно согласился исполнить её просьбу. Его евнухи разыскали святую старуху и привели её во дворец. Она опиралась на длинную палку, лицо её было густо завешено покрывалом, а вокруг её шеи в три ряда обмотаны были длинные чётки.
И Будур набожно поцеловала у неё руку, попросила благословения и сказала:
— О святая Аллаха, я прошу Его даровать мне ребёнка!
И святая женщина долго молилась за неё, прося Аллаха продлить и увеличить её счастье.
Тогда Будур спросила:
— Скажи, что должная сделать, чтобы заслужить Его милость! Нет ничего невозможного для супруга моего, эмира Аладдина! При этих словах глаза святой засверкали необычайным светом сквозь покрывало, и она сказала:
— Дочь моя, чтобы ты избавилась от бесплодия, необходимо привесить к куполу этой залы яйцо птицы Рок, живущей на высочайшей из вершин Кавказа.
И по мере того, как ты будешь смотреть на это яйцо целыми днями, внутреннее устройство твоего тела видоизменится и оживит в тебе материнство! На это принцесса воскликнула:
— О мать моя, я не знаю, какая это птица Рок, и никогда не видела её яиц, но я уверена, что Аладдин может достать их с высочайшей вершины Кавказа! Тогда, несмотря на все усилия и мольбы преисполненной благодарности Будур, желавшей подарить старухе несколько дорогих ожерелий и других драгоценностей, она не захотела оставаться во дворце ни минуты долее и ушла, отказавшись от подарков. Спустя несколько минут после ухода святой, Аладдин вернулся к своей супруге и нежно обнял её, как это всегда делал после того, как отлучался хотя бы и на самое короткое время. Но она показалась ему рассеянной и чем-то озабоченной; и с тревогой в душе спросил он её о причине...
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ВОСЬМАЯ

Тогда Будур сказала ему:
— Я непременно умру, если не получу, как можно скорее, яйца птицы Рок, живущей на самой высокой из вершин Кавказа! Это посоветовала мне святая старуха как самое действенное средство от бесплодия.
И Аладдин ответил:
— Клянусь головою и глазами моими, у тебя сейчас же будет яйцо Рока!
И он ушёл в свою комнату и потёр лампу, которую теперь постоянно держал при себе.
И он сказал явившемуся эфриту:
— Принести мне гигантское яйцо птицы Рок, обитающей на высочайшей из вершин Кавказа! Но едва лишь Аладдин произнёс это, глаза эфрита засверкали, и закричал он таким ужасным голосом, что весь дворец потрясён был до самого основания:
— Презренный! Что осмелился ты потребовать? Разве не знаешь ты, безрассудный, что я и лампа, и все духи-слуги лампы, мы рабы великого Рока, отца яиц? Счастлив ты, что носишь на пальце кольцо, преисполненное благодатных свойств. Иначе пропал бы ты совсем! Ошеломлённый же Аладдин сказал:
— Клянусь Аллахом! Это требование внушено супруге моей святой старухой, целительницей бесплодия!

 Тогда эфрит внезапно успокоился и сказал:
— Знай, что особа, которую ты называешь святою старухою, - переодетый женщиною мужчина, и он родной брат уничтоженного тобой врага.
И похож он на своего брата, как одна половинка боба на другую.
И он искуснее в деле колдовства и коварнее своего старшего брата.
И он решил отомстить вам всем за его смерть.
И удалось ему пробраться сюда и внушить жене твоей зловредное требование, являющееся опаснейшим покушением на моего главного господина, Рока! Проговорив всё это, эфрит исчез.
Тогда Аладдин поспешил к супруге своей, и, ничего не открывая ей из того, что только что сообщил ему эфрит, сказал, что хочет сам, стоя за занавесом, внимательно выслушать указания святой старухи.
И Будур сейчас же вновь послала за старухой.
И она пришла в залу и, не снимая покрывала своего, подошла к Будур.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила семьсот девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ СЕМЬСОТ ДЕВЯТАЯ

Тогда Аладдин выскочил из того места, где прятался за занавесом, бросился на неё и одним ударом снёс ей голову с плеч! При виде этого Будур в страшнейшем испуге воскликнула:
— Какой ужас! Но Аладдин только улыбнулся и вместо всякого ответа взял за чуб отрубленную голову и поднял её. И, остолбенев от удивления, Будур увидела, что голова обрита, как у мужчины, за исключением чуба посредине, а лицо обросло бородой.
И Аладдин поспешил рассказать всю правду о мнимой святой и мнимой старухе.
И сказал он в заключение:
— О Будур, возблагодарим Аллаха, навсегда избавившего нас от наших врагов!
И бросились они в объятия друг к другу, благодаря Аллаха за Его милости.
И с тех пор жили они счастливо вместе с матерью Аладдина и отцом Будур.
И родились у них дети, прекрасные, как луны.
И после смерти султана Аладдин вступил на престол, и ничто не нарушало их счастья до неизбежного появления Разрушительницы наслаждений и Разлучницы друзей. И, рассказав эту историю, Шахразада сказала:
— Вот и всё, благословенный царь, что знаю об Аладдине и волшебной лампе!




Мобильная версия Главная