Магия чисел

История желтолицего юноши




Из сказок "Тысяча и одна ночь" по изданию Ж.-Ш.Мардрюса.(1903г. Петербург)


О благословенный царь, рассказывают, что халиф Гарун-аль-Рашид вышел однажды среди ночи из своего дворца в сопровождении визирей Джафара и Фазиля, любимца своего Абу-Ишака, поэта Абу-Новаса, меченосца Масрура и начальника полиции Ахмада Шелудивого.
Переодетые купцами, они направились к берегу Тигра и уселись в лодку, которую предоставили течению реки. Ибо Джафар, заметив, что халиф чем-то озабочен, уверил его, что верное средство против скуки - видеть, чего ещё не видел, слышать, чего ещё не слышал, и побывать там, где ещё не бывал.
И когда лодка неслась мимо окон одного дома над рекой, они услышали дивный голос, который выводил под аккомпанемент лютни следующие строки:

Доколь от счастья будешь ты бежать?
Проснись скорее; ведь жизнь человеку
Лишь как залог на краткий срок дана!
Но чаша здесь и кравчий недалеко!
Вглядись в него и чашу ты прими;
Его так томны веки; взгляд глубокий
Тебя манит; не отвергай его!
Я розами усеяла живыми
Его ланиты, но, когда хотела
Я их сорвать в расцвете их красы,
Я вместо них нашла уже гранаты!
Таких даров не презирай, о сердце!
Его ланит прекрасен нежный пух!

Услышав это, халиф воскликнул:
— О Джафар, как прекрасен этот голос!
И тот ответил:
— О господин наш, никогда ещё не слышал я более пленительных звуков.
Но слышать голос за стеной - значит только наполовину слышать его.

 Тут Шахразада увидела, что близится утро, и умолкла.
А когда наступила четыреста девяностая ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТАЯ

Тогда халиф сказал:
— Войдём, о Джафар, в этот дом и попросим его хозяина оказать нам гостеприимство.
Иллюстрация Леона Карре к сказке «История желтолицего юноши». Из арабских сказок Шахразады «Тысяча и одна ночь».

И они причалили к берегу, постучались в двери дома, и, когда им отворил евнух, они обратились к нему с просьбой впустить их в дом.
Тогда евнух пошёл предупредить своего хозяина, который не замедлил выйти.
Приветствовав всех, он ввёл их в большую залу.
По знаку хозяина в неё вошли невольницы с подносами, уставленными различными блюдами.
И когда все поели и попили, Джафар сказал:
— О хозяин наш, мы пришли сюда, чтобы послушать чудесный голос, который доносился к нам из этого дома, когда мы были на реке.
Тогда хозяин дома сказал:
— Я рад служить вам!
И он ударил одну руку о другую и сказал прибежавшим на этот зов невольницам:
— Скажите вашей хозяйке Сетт Джамиле, чтобы она спела нам что-нибудь!
И несколько минут спустя за большой занавеской в глубине залы послышался голос, которому не было равного во всём мире, и ему нежно аккомпанировали лютни и цитры:

Ах, дни бегут от девушки влюблённой,
И тщетно жаждет вновь она увидеть
Предмет своих желаний и любви.

Голос умолк, а восхищённый халиф сказал хозяину дома:
— Обладательница этого голоса страдает, вероятно, от разлуки со своим возлюбленным?
И он внимательно взглянул на хозяина, как бы желая прочесть на его лице объяснение.
И он увидел, что это юноша необыкновенной красоты, но с лицом жёлтым, как шафран.
И он добавил:
— Мы желали бы также узнать, родился ли ты желтолицым или приобрёл этот цвет лица впоследствии?
И желтолицый ответил:
— О гости мои, жёлтый цвет моего лица обусловлен очень странным происшествием.
Подарите же мне ваш слух и внимание вашего ума!
И все ответили:
— Мы сгораем от нетерпения.

 Тут Шахразада увидела приближение утра и умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ПЕРВАЯ

И желтолицый юноша сказал:
— Знайте, что я родом из Омана, где отец мой был знатным купцом, у него было тридцать кораблей, и после его смерти все его богатства перешли ко мне.
И вот однажды гости мои стали восторгаться чудесами Басры и Багдада, прославляя жизнь в этих странах.
И я был до того очарован, что принял решение отправиться туда.
Я поспешил продать с аукциона всё моё имущество, мои владения, товары и суда за исключением одного, которое я оставил для себя.
Захватив тысячи динариев, не считая драгоценностей, самоцветных камней и слитков золота, которые хранились в сундуках, я сел на судно и отплыл в Басру, где пересел на другое судно и поднялся по Тигру до самого Багдада.
И я отправился в кархаский квартал, где жили самые знатные лица, и нанял великолепный дом в улице Зафаран, куда и перенёс все свои вещи и все драгоценности.

 И я облёкся в лучшие мои одежды и вышел погулять по наиболее людным улицам города.
И я следовал за толпой и шёл туда, куда шли другие, и так дошёл я до Карн-аль-Сирата, который служит конечным пунктом для всех прогулок в Багдаде.
И тут среди многих прекрасных зданий я увидел одно, которое было красивее других.
Оно выходило фасадом на реку, и у входа на мраморном пороге сидел почтенный старик в белой одежде и с белой бородой, спускавшейся до самого пояса.
Вокруг него стояли пять прекрасных, как луны, отроков, надушенных самыми изысканными благовониями.
Привлечённый красотой старца и окружавших его отроков, я спросил у одного прохожего:
— Кто этот почтенный шейх? И как зовут его?
И он ответил:
— Это шейх Тагер-Абул-Ола, покровитель юношей!
И все, входящие в его дом, могут вволю пить, есть и забавляться.

 Тут Шахразада увидела, что близится утро, и умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ВТОРАЯ

При этих словах я пришёл в безграничный восторг, подошёл к шейху и, пожелав ему мира, сказал:
— Слава Тому, Кто поставил на моём пути этого шейха!
Ибо я отправился из моей страны в Багдад только для того, чтобы найти человека, подобного этому!
О господин мой, я желал бы провести ночь в твоём доме! Вот тебе триста динариев.
Тогда он подозвал одного из отроков, и тот взял меня за руку и повёл в гамам того дома и приготовил мне чудесную ванну, и выказывал мне самое заботливое внимание.
После он повёл меня к павильону и постучал в одну из его дверей.
И нам отворила двери молодая девушка с приветливым лицом.
Она взяла меня за руку, ввела в комнату с фантастическими украшениями, села возле меня, сделала знак невольницам, и они принесли нам золотой поднос, на котором были жареные цыплята, перепела, голуби и фазаны.
Во всю мою жизнь не пробовал я более тонких блюд, чем эти, и не пил более сладких напитков, чем те, которыми она угощала меня.

 По истечении месяца за мною пришёл отрок и отвёл меня к седому шейху, которому я отвесил шестьсот динариев.
И он позвал другого отрока, и тот свёл меня в гамам, где служил с ещё большей заботливостью, чем первый, а затем подвёл к помещению, дверь которого охраняли четыре маленьких невольницы.
Увидав нас, они побежали предупредить госпожу свою.
И дверь отворилась, и я увидел перед собой юную христианку из страны франков, гораздо более прекрасную, чем первая, и богаче одетую.
И она, улыбаясь мне, взяла меня за руку и ввела меня в свою комнату, поразившую меня богатством убранства и отделки.
И она сказала мне:
— Добро пожаловать, прекрасный гость.

 Тут Шахразада увидела, что занимается утренняя заря, и со скромностью умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ТРЕТЬЯ

Она обладала прекрасным голосом и уменьем играть на сладкозвучных инструментах, и с ней провёл я ещё целый месяц.
И когда отрок снова пришёл за мною, я сказал седому шейху:
— Клянусь Аллахом! Я хочу всегда жить в твоём гостеприимном доме, где находишь и отраду очей, и усладу чувств, и избранное общество!
И шейх был весьма доволен моими похвалами и, чтобы выразить своё удовольствие, сказал мне:
— Сегодняшняя ночь является ночью необычайного празднества, принимать участие в котором могут лишь избранные посетители моего дома.
Мы называем эту ночь ночью чудных видений.
Поднимись на террасу, чтобы убедиться в этом собственными глазами!
И первое, что я заметил, поднявшись туда, был большой бархатный занавес, разделявший террасу на две части.
За ним на роскошном ковре, освещённые луною, покоились молодая девушка и её возлюбленный.
И я, при виде её несравненной красоты, был ошеломлён и очарован, и долго глядел на неё, затаив дыхание, и не знал, где я нахожусь.
Наконец, смог я выйти из этой неподвижности и, будучи не в силах успокоиться, не узнав, кто они, спустился с террасы и побежал к молодой женщине, и рассказал ей, что видел.
А она увидела, в каком состоянии я нахожусь, и сказала мне:
— Но что тебе за дело до этой молодой девушки?
Я ответил:
— Она вырвала и разум мой, и совесть!
Она сказала мне с улыбкой:
— Так ты желал бы обладать ею?
Я же отвечал:
— В этом заветное желание души моей, ибо она царит в сердце моём!
И она сказала мне:
— Знай, что девушка эта - дочь самого шейха Тагера-Абул-Ола, и все мы лишь рабыни её.
Это плод, достойный царских уст.
Я же ответил:
— Я готов истратить всё своё состояние!
И я провёл всю ночь, не смыкая глаз, настолько ум мой был занят мыслью о ней.
На следующий же день я поспешил облечься в лучшие свои платья и, одетый по-царски, предстал перед шейхом Тагером и отвесил ему пятнадцать тысяч динариев. Он взял их и сказал одному из отроков:
— Проводи господина твоего к госпоже твоей, такой-то!
И о трок повёл меня и ввёл в покой, подобного которому по богатству и красоте глаза мои не видели на всём лице земли.
И я увидел молодую девушку, сидящую в небрежной позе, с веером в руке.

 Тут Шахразада заметила, что приближается утро, и умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто четвёртая ночь, она сказала:


НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ЧЕТВЁРТАЯ

И дух мой был сразу поражён очарованием, о почтенные гостьи мои!
Ибо она была, поистине, как луна в четырнадцатый день своего появления, и уже одним своим ответом на моё приветствие она окончательно похитила мой разум звуком голоса своего, более певучего, чем созвучие лютни; и поистине, вся она была прекрасна; и во всём со всех сторон грациозна и равно хороша.
И о ней, без сомнения, говорит поэт:

Когда б нагая на волнах морских
Солёно-горьких вдруг она явилась,
То всё бы море сделалось бы сладким
От уст её пленительно медовых.

И я приветствовал её пожеланием мира, и она ответила мне таким же приветствием и сказала:
— Ласка, радушие и щедрость да встретят гостя!
И она взяла меня за руку и усадила подле себя; и молодые девушки с чудными грудями пришли и стали подавать нам на подносах прохладительные напитки, как того требует гостеприимство, и изысканные плоды, редкие варенья и восхитительное вино, какое пьют лишь в царских хоромах; и они поднесли нам также розы и жасмины, в то время как душистые кустарники и алоэ, курившиеся в золотых курильницах, распространяли вокруг нас свои сладкие благоухания.
И я провёл с нею месяц за месяцем в течение долгого времени до тех пор, пока вследствие столь значительных трат у меня не осталось более ни одного динария.
И тогда, размышляя о том, что я вскоре принуждён буду расстаться с нею, я не мог удержать слёз моих, лившихся целыми реками по моим щекам, и не различал я более дня от ночи.

 Тут Шахразада увидела, что занимается утро, и умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ПЯТАЯ

А она увидав меня в слезах, спросила:
— О чём ты плачешь?
Я же сказал:
— О госпожа моя, о том, что у меня нет больше денег, а поэт говорит:

Ах, нищета нас делает чужими
И в собственных домах; зато богатство
Нам родину создаст и на чужбине!

Вот почему я плачу, о свет очей моих; я плачу, опасаясь, что отец твой разлучит меня с тобою!
Она же сказала мне:
— Милый мой, оставь все опасения на этот счёт, ибо в сердце моём горит великая любовь к тебе.
Я буду каждый день давать тебе мешок с пятьюстами динариями из моего личного состояния, ты же будешь передавать его моему отцу!
Тогда я в радости своей почувствовал себя лёгким, как птица, и поцеловал её руку, и остался с ней.
Но вскоре возлюбленная моя в припадке гнева больно ударила одну из рабынь, и та воскликнула:
— Клянусь Аллахом, я нанесу такой же удар твоему сердцу, какой ты нанесла мне!
И она побежала к отцу подруги моей и открыла ему, как было дело, с начала и до конца.
И тогда старый Тагор крикнул мне:
— Уходи! Я не хочу ни отколотить тебя, ни бранить!
Но поспеши исчезнуть, ибо если ты на беду останешься ещё в нашем городе Багдаде, то твоя кровь брызнет выше головы твоей!

 Тогда я принуждён был удалиться наперекор своему влечению, не зная, куда идти в этом городе, расположение которого совсем не знал, несмотря на то, что прожил в нём шестнадцать месяцев.
И я чувствовал, что на сердце моё тяжело наваливаются все невзгоды мира, а дух мой подавлен отчаянием, печалями и заботами!
И я спросил себя:
— Как могло случиться, что прибыв сюда из-за моря, имея тысячу тысяч золотых динариев и тридцать кораблей, истратил я всё своё состояние в доме этого злосчастного старика и вышел от него теперь обнажённым, с разбитым сердцем и оскорблённой душой?
Погруженный в эти грустные мысли, я очутился на берегу Тигра и увидел корабль, направлявшийся вниз по течению к городу Басре.
И я отправился на корабль этот и предложил капитану свои услуги в качестве матроса, дабы этим заплатить за проезд.
И таким-то образом доехал я до Басры.

 Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и со скромностью умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто шестая ночь, она, сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ШЕСТАЯ

Там я немедленно направился на рынок, ибо меня терзал голод, и обратил на себя внимание продавца сластей, который оказался старинным другом отца моего.
И я рассказал ему обо всём, что случилось со мною.
И он сказал мне:
— О Аллах! Так разумные люди не поступают. Но что прошло - прошло.
Не согласишься ли ты остаться у меня записывать приход и расход моего товара, получая за это серебряную драхму в день?
И я остался у него в качестве писца, записывая приход и расход купли и продажи.
И я прожил у него до тех пор, пока не скопил сто золотых динариев.
И тогда судьбе угодно было, чтобы однажды издалека приплыл корабль, нагруженный разными товарами, которых я ждал.
И владельцы начали продажу, а купцы надбавляли цену, пока стоимость первого мешочка драгоценностей не поднялась до четырёхсот динариев.
И владетель мешка, знававший меня, когда отец мой стоял во главе торговли Омана, спросил меня:
— Почему же ты не надбавляешь цену, как другие купцы?
Я ответил:
— Клянусь Аллахом, из всех благ мира у меня осталось лишь сто динариев!
И я был страшно смущён, произнося эти слова, и капли слёз скатились из глаз моих.
И владелец мешка проникся участием к моему тяжёлому положению и сказал купцам:
— Будьте свидетелями: я продаю этому молодому человеку за сто динариев этот мешок со всем, что в нём содержится, хотя знаю, что истинная его стоимость равняется тысяче динариев. Это подарок ему от меня.

 И поражённые купцы засвидетельствовали, что они видят и слышат, и купец вручил мне мешок со всем, что в нём заключалось.
И я поблагодарил его за его великодушие, и нанял себе лавку, и стал продавать и покупать, получая ежедневно довольно значительный барыш.
А среди вещей в мешке находился кусок красной черепаховой чешуи.
Судя по таинственным письменам, начертанным с обеих сторон, это был, вероятно, амулет, изготовленный каким-нибудь мудрецом, весьма сведущим в приготовлении амулетов.
Я несколько раз объявлял через глашатая о продаже его, но за него предлагали лишь от десяти до пятнадцати драхм.
Тогда я, не желая уступить его за столь ничтожную цену, и в предвидении случая продать его с большей выгодой, бросил этот кусок черепаховой чешуи в угол лавки, где он и пролежал целый год.

 Тут Шахразада увидела, что занимается утро, и умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО СЕДЬМАЯ

Но однажды, когда я сидел в лавке своей, ко мне вошёл чужестранец и приветствовал меня пожеланием мира, и, заметив кусок чешуи, несмотря на покрывавшую его пыль, воскликнул:
— Хвала Аллаху! Наконец нахожу я то, что искал! Согласен ли ты продать мне это?
Я сказал:
— А сколько предлагаешь?
Он ответил:
— Пятьдесят динариев золотом!
Я же подумал - настолько высокой показалась мне эта цена, - что он насмехается надо мной, и сказал с раздражением:
— Ступай себе своей дорогой!
В ответ он сказал мне:
— Тысячу динариев!
А я ответил ещё раз:
— Ступай себе своей дорогой!
Тогда он стал набавлять одну тысячу динариев за другой, пока не дошёл до тридцати тысяч динариев.
Тогда я обратился к собравшимся присутствующим и сказал:
— Я беру вас в свидетели этой продажи! Но хочу сначала узнать от покупателя, что будет он делать с этим куском чешуи!
А он ответил:
— Заключим сначала сделку, а затем я расскажу тебе о свойствах и пользовании этой вещи!
И он достал мешок золота, отсчитал мне тридцать тысяч динариев, взял амулет и положил его себе в карман.

 Затем он голосом, полным глубокой насмешки, сказал мне:
— Клянусь Аллахом! Если бы ты сумел твёрдо держаться в этой продаже, то я бы принуждён был заплатить за этот амулет не тридцать тысяч динариев, а тысячу тысяч динариев, если не больше!
Услыхав эти слова, я ощутил сильнейшее потрясение внутри; вся кровь отхлынула от моего лица, и вместо неё появилась эта жёлтая окраска, которая и осталась у меня с тех пор.
И я оставался некоторое время в отупении, но потом сказал чужестранцу:
— Не можешь ли ты теперь рассказать мне о свойствах этого куска черепаховой чешуи?
И он ответил мне:
— Знай, что у царя Индии есть любимая дочь, с которой никто не сравнится красотою, но она подвержена жестоким головным болям.
И отец её, испробовав все средства, которые бы могли её облегчить, велел созвать самых мудрых книжников, учёных и прорицателей, но ни одному из них не удалось избавить голову её от болей, которые мучили её.

 Тут Шахразада увидела, что близится утро, и со скромностью умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ВОСЬМАЯ

Тогда я, присутствовавший на этом собрании, сказал царю:
— Я знаю человека по имени Садаллах-Вавилонец, который не имеет себе равного в знании таких лекарств.
И царь ответил мне:
— Иди к нему!
Я же сказал:
— Дай мне сто тысяч динариев и кусок красной черепаховой чешуи тёмно-красного оттенка!
Получив это, я отправился в страну Вавилонскую.
И я предстал перед Садаллахом, вручив ему сто тысяч динариев и кусок черепаховой чешуи.
И я попросил его изготовить всесильный амулет против головных болей.
И мудрец вавилонский начертал на этом куске чешуи полные таинственности волшебные письмена, и я взял этот амулет и возвратился к царю Индии.
И как только он приложил этот амулет к челу дочери своей, она была исцелена в тот же час и в тот же миг.
И царь осыпал меня богатыми дарами, а дочь царя привязала амулет к своему ожерелью и больше не расставалась с ним.

 Но однажды царевна во время прогулки на лодке неловким движением оборвала нить ожерелья, амулет упал в воду и исчез.
И в туже минуту она вновь стала одержима ужасными головными болями.
Я же, узнав, что шейх Садаллах к тому времени скончался, по приказу царя отправился искать пропавший амулет.
И чужестранец, рассказав мне эту историю, стянул пояс свой и ушёл.

 Я же, снова сделавшись богатым, отправился в Багдад к своей возлюбленной. Ибо с тех пор, как мы расстались с нею, она и днём и ночью наполняла мысли мои; и свидеться с нею было целью моих желаний и всей моей жизни.
И разлука лишь разжигала пламя души моей и возбуждала дух.
И я спросил о ней у молоденького мальчика, который сторожил входную дверь.
И он сказал мне:
— Радость покинула этот дом, и несчастье слетело на нас с тех пор, как нас покинул молодой человек из Омана, называвшийся Абуль-Гассан аль-Омани.
Молодой купец этот целый год жил с дочерью шейха Тагера.
Но так как по прошествии этого времени у него не осталось больше денег, то хозяин наш прогнал его из дому.

 Но молодая госпожа наша, любившая его пылкой любовью, была так потрясена этим расставанием, что захворала тяжкой болезнью, которая чуть не свела её в могилу.

 Тут Шахразада увидела, что приближается утро, и умолкла.
А когда наступила четыреста девяносто девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТАЯ

Тогда шейх Тагер, раскаявшись в том, что сделал, разослал гонцов во все стороны, чтобы отыскать юного Абуль-Гассана, но до сих нор ни один не напал на его след.
И потому дочь шейха находится теперь при последнем издыхании!
И шейх Тагер был от всего этого в таком горе, что продал молодых девушек и молодых мальчиков и горько раскаялся перед Аллахом Всевышним.
Тогда я сказал юному невольнику:
— Ступай же к господину своему и скажи, что у дверей его дома стоит сам Абуль-Гассан аль-Омани!
И шейх тотчас узнал меня и стал со слезами обнимать, и привёл к дочери своей.
И как только она увидела и узнала меня, так лишилась чувств и долго не могла прийти в себя.
Наконец, она смогла подняться и, плача от радости, бросилась ко мне, и долго оставались мы в крайнем волнении и блаженстве.

 А когда мы в состоянии были обратить внимание на то, что происходило вокруг, то увидели кади и свидетелей, которых шейх поторопился призвать и которые тут же написали нам брачный договор наш.
И свадьбу нашу отпраздновали с неслыханной роскошью, среди празднеств и ликований, длившихся тридцать дней и тридцать ночей.
С тех пор дочь шейха Тагера - возлюбленная супруга моя.
Это она пела здесь грустные песни. Они нравятся ей потому, что заставляют её сильнее чувствовать полное счастье, в котором протекают дни нашего союза, благословлённого рождением сына, столь же прекрасного, как его мать!
И его хочу я представить вам о, гости мои.

 Тут Шахразада увидела, что близится утро, и со скромностью умолкла.
А когда наступила пятисотая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТИСОТАЯ

Сказав это, желтолицый юноша вышел и вернулся, ведя за руку мальчика десяти лет, прекрасного, как месяц в четырнадцатый день И халиф со своими спутниками были до крайности восхищены как красотой, грациозностью и приветливостью ребёнка, так и необычайной историей отца его.
А на следующий день халиф позвал Масрура и сказал ему:
— Ты должен сложить в этой зале все подати, собранные золотом с Багдада, Басры и Хорасана!
Затем халиф приказал привести к нему Абул-Гассана Аль-Омани.
И когда того привели, халиф сказал ему:
— Знай, что я был твоим вчерашним гостем, а всё собранное здесь золото - мой подарок тебе, чтобы вознаградить тебя за то, что ты упустил при продаже волшебной черепаховой чешуи!
Услышав эти слова, Абул-Гассан был так взволнован, что жёлтая окраска сошла с его лица, и вместо неё прихлынула алая кровь, которая вернула ему прежний румянец, равный в блеске своём луне в ночь полнолуния.
Такова, - продолжала Шахразада, - история желтолицего юноши.






Мобильная версия Главная