Магия чисел

Сон наяву




Из сказок "Тысяча и одна ночь" по изданию Ж.-Ш.Мардрюса.(1903г. Петербург)


В былые времена жил в Багдаде молодой человек по имени Абул-Гассан. Каждый вечер он приглашал к себе домой прохожего чужеземца и угощал, как только мог лучше. Однако на другой день он говорил:
— О гость мой, знай, что я поклялся не видеться два дня подряд с одним и тем же чужеземцем, хотя бы он был обаятельнейший из людей. Поэтому я должен расстаться с тобою; и прошу тебя - если встретишь меня на багдадских улицах, сделай вид, что не узнаёшь меня!
Иллюстрация Леона Карре к сказке «Сон наяву». Из арабских сказок Шахразады «Тысяча и одна ночь».

И вот однажды перед заходом солнца он заметил богатого купца, одетого по обычаю купцов из Моссула и сопровождаемого рабом внушительного вида. Был же это переодевшийся халиф Гарун-аль-Рашид, но Абул-Гассан, не узнав его, пригласил к себе в дом, в нескольких словах рассказав о своём обычае.
И когда халиф выслушал Абул-Гассана, он пожелал с ним поближе познакомиться и принял его предложение.
И в тот вечер мать Гассана подала им поджаренные в масле и начинённые рубленым мясом лепёшки, потом гуся, начинённого изюмом и фисташками и, наконец, соус с голубями.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьсот девяносто четвёртая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ЧЕТВЁРТАЯ

Затем мать Гассана принесла подносы, полные изюма, фиников и груш, а когда они приступили к напиткам, халиф сказал Абул-Гассану:
— О господин мой, теперь, когда между нами уже стояли хлеб и соль, не скажешь ли, какая причина заставляет тебя так поступать с незнакомыми тебе чужеземцами? И Абул-Гассан ответил:
— Знай, что отец мой после смерти своей оставил мне состояние, позволявшее жить в полном довольстве.
Тогда я разделил полученное наследство на две части: одну я обратил в золото, другую оставил в недвижимости.
И стал я полными горстями сыпать золото в обществе сверстников, которых я угощал с щедростью эмира.
И жизнь наша была полна наслаждений и удовольствий. Но к концу первого же года у меня не осталось ни одного динария, а когда я захотел просить о помощи друзей моих, то увидел, что они все исчезли.
Тогда я поклялся никогда не общаться с моими земляками и давать гостеприимство только чужеземцам.
И поняв, что продолжительные связи мешают вкушать во всей полноте радости дружбы, я поклялся никогда не видеть два дня подряд одного и того же чужеземца у себя в доме. Выслушав это, халиф сказал:
— Клянусь Аллахом, я восхищаюсь тобой чрезвычайно, но то, что ты сказал мне о завтрашней разлуке нашей, причиняет мне огорчение.
И потому мне хотелось чем-нибудь выразить свою благодарность за оказанное тобой гостеприимство. Прошу тебя, выскажи какое-нибудь желание, и я клянусь исполнить его.
И не бойся пожелать слишком многого, так как милостью Аллаха я богатый купец и с Его помощью ничто не покажется мне слишком обременительным.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьсот девяносто пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ПЯТАЯ

На эти слова Абул-Гассан ответил:
— Благодарю тебя за доброе желание, но я доволен своею участью и не знаю, чего просить! Халиф же возразил:
— Именем Аллаха, не отвергай моего предложения, иначе я уйду с огорчённым сердцем.
Тогда Абул-Гассан, видя, что нельзя отказываться, воскликнул:
— Хорошо, я придумал! Но, без сомнения, желание моё безумно и один только халиф мог бы его исполнить! Или же я сам мог бы исполнить его, сделавшись хотя бы на один день халифом вместо господина нашего Гаруна-аль-Рашида!
И халиф спросил тогда:
— И что бы ты сделал, если бы на один день превратился в халифа? Абул-Гассан же ответил:
— Во главе участка, в котором я живу, стоит такой безобразный и гнусный человек, что, без сомнения, он родился от гиены и борова. От него разит смрадом, потому что рот его не рот, а помойная яма; рыбьи глаза его косят во все стороны и готовы вывалиться к его ногам; распухшие губы его имеют вид злокачественной язвы, а когда он говорит, то брызжет слюной; уши у него, как у борова; щёки его похожи на обезьяний зад; челюсти его беззубы, и тело его поражено всякого рода болезнями от гнусных привычек. Нет мерзости, которую он бы не совершил, нет клеветы, которую он бы не распространил, а так как душа его переполнена всякою мерзостью, то его старушечья злость обрушивается на честных, смирных и опрятных людей.
И два его подельника не лучше.
И если бы я сделался на один день эмиром правоверных, я не старался бы ни разбогатеть, ни обогатить своих родных, но поспешил бы избавить наш участок от этих ужасных негодяев. Таким путём я возвратил бы спокойствие жителям нашего квартала.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьсот девяносто шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ШЕСТАЯ

Выслушав речь Абул-Гассана, халиф сказал ему:
— Я уверен, что если бы эмир правоверных узнал о твоём желании, он поспешил бы передать тебе свою власть на один день! Но Абул-Гассан ответил:
— Клянусь Аллахом! Всё, что мы говорим теперь, только шутки!
И я уверен, что, если бы халиф узнал о моём странном желании, он велел бы посадить меня в дом умалишённых.
Тогда халиф взял кубок и налил в него вина, ловким движением всыпав в него критского банжа высшего качества, и он сказал Гассану:
— Выпей на здоровье и на удовольствие!
И тот осушил кубок одним глотком.
И банж тотчас же подействовал, и Абул-Гассан повалился на пол головою вперёд.
Тогда халиф велел находившемуся при нём рабу взвалить Абул-Гассана себе на плечи и принести его во дворец.
И раб по приказу надел на него ночные одежды халифа и уложил на его постель.
Тогда халиф созвал всех своих придворных и сказал им:
— Завтра утром вы все должны обращаться с этим человеком совершенно так же, как обращаетесь со мною. Называйте его эмиром правоверных и не перечьте ему ни в одном из его желаний.
И выслушав приказ халифа, все присутствовавшие отвечали:
— Слышать - значит повиноваться!
Тогда Аль-Рашид сказал Джафару и меченосцу Масруру, которые оставались в комнате:
— Вы слышали мои слова. Делайте вид, что принимаете его за меня, как бы он ни разуверял вас. Награждайте, наказывайте, вешайте, убивайте, назначайте на должности, увольняйте, исполняя все его приказания, а я спрячусь поблизости и буду видеть и слышать всё, что будет происходить.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда нас тупила пятьсот девяносто седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО СЕДЬМАЯ

На следующее утро халиф поспешил спрятаться за занавесом в комнате, где спал Абул-Гассан.
А Джафар, Масрур и все вельможи, дамы и невольники заняли обычные места сообразно своим званиям.
И заранее назначенный невольник подошёл к Абул-Гассану и поднёс ему под нос тампон с уксусом.
И тот вышел из своего оцепенения и открыл глаза. Но, увидав себя на роскошном ложе из красной с золотом парчи в окружении визирей, эмиров, чёрных евнухов и музыкантов, он снова закрыл глаза, так как был убеждён, что окружавшее его - сонная грёза. Но в эту самую минуту визирь Джафар, троекратно поцеловав землю, сказал ему почтительным голосом:
Иллюстрация Леона Карре к сказке «Сон наяву». Из арабских сказок Шахразады «Тысяча и одна ночь».

— О эмир правоверных, позволь рабу твоему разбудить тебя - час утренней молитвы настал! При этих словах Абул-Гассан протёр глаза, ущипнул себя за руку так сильно, что закричал от боли, и сказал себе: «Клянусь Аллахом, это не сон! Я стал халифом!» И сел он на постели очарованный и в величайшем изумлении и говорил себе: «О Аллах! Не странно ли это? Где же ты, Абул-Гассан? Грезишь ты или нет? С каких пор у тебя этот дворец, эта постель, эти вельможи, евнухи и очаровательные певицы?»
В эту минуту меченосец Масрур приблизился к постели, троекратно поцеловал землю и сказал Гассану:
— О эмир правоверных, позволь последнему из рабов твоих сказать, что время идти в совет заниматься делами царства! Приходивший всё в большее изумление Абул-Гассан не знал, на что решиться и, наконец, бросив свирепый взгляд на Масрура, гневно спросил его:
— Кто ты такой? И кто я? И Масрур почтительно ответил:
— Ты господин наш, эмир правоверных, халиф Гарун-аль-Рашид, потомок дяди Пророка.
А говорящий с тобою - бедный, презренный, ничего не значащий Масрур, почтенный великой обязанностью носить меч воли нашего господина.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьсот девяносто восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМАЯ

Выслушав эту речь, Абул-Гассан упал на подушки и корчился от смеха так, что ноги закидывались у него за голову.
А за занавесом Гарун-аль-Рашид надувал щёки, чтобы заглушить встряхивающий его смех. Немного успокоившись, Гассан знаком подозвал к себе одну из молодых невольниц и, протянув ей палец, сказал:
— Укуси меня, и я увижу, сплю я или нет! А девушка, знавшая, что халиф видит и слышит всё, сказала себе: «Вот случай показать эмиру, что я могу сделать для его развлечения». И, стиснув зубы изо всей силы, она прокусила палец Гассан до кости.
И тот, закричав от боли, воскликнул:
— Ай! Теперь вижу, что не сплю!
И он спросил у девушки:
— Можешь ли сказать, что узнаёшь меня? И невольница ответила:
— Ты господин мой, эмир правоверных, Гарун-аль-Рашид, наместник Аллаха! При этих словах Абул-Гассан воскликнул:
— Ну вот, в одну ночь ты сделался наместником Аллаха, о Абул-Гассан! В эту минуту старший евнух подошёл к постели и, троекратно поцеловав землю, сказал:
— Да простит меня господин наш! Но в этот час господин наш отправлялся обыкновенно в кабинет удобств! И, взяв его под руку, он помог ему встать с постели.
И как только встал он на ноги, вся комната и весь дворец задрожали от крика, которым приветствовали его присутствовавшие:
— Да дарует Аллах победу халифу!
Тогда Гассан, подумав немного, громким и решительным голосом закричал присутствующим:
— Я не Абул-Гассан! Пусть посадят на кол того, кто говорит, что я Абул-Гассан! Я сам Гарун-аль-Рашид!

 И в это время приблизился к нему Джафар, и достал он из-под плаща большую связку бумаг, и стал читать их одну за другою - то были прошения. Но Абул-Гассан ни на минуту не затруднился ими, хотя и никогда не занимался подобными делами. О каждом деле он высказывался с таким тактом и чувством справедливости, что халиф, спрятавшийся за занавесом в тронной зале, был поражён и удивлён.
Когда Джафар закончил доклад, Гассан призвал к себе начальника полиции и сказал ему:
— Возьми стражников и ступай в такой-то участок на такую-то улицу, в такой-то дом. Там ты найдёшь скверную свинью - шейха того участка и двух его товарищей, таких же гнусных каналий. Задержи их и, чтобы приучить их к тому, что им придётся испытать, начни с того, что дай каждому из них по четыреста палок по подошвам.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила пятьсот девяносто девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ПЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТАЯ

Затем ты посадишь их на шелудивого верблюда, и проведёшь по всему городу, и велишь глашатаю кричать:
— Вот начало наказания клеветников, обидчиков женщин и тех, кто плюёт на честных людей! После этого ты утопишь их в выгребной яме, находящейся при доме соседа его, Абул-Гассана. Выслушав эти слова, начальник полиции Ахмед-Короста, получивший от Джафара предписание исполнять все приказания Абул-Гассана, поцеловал землю между его рук и вышел из тронной залы. Гассан же продолжал назначать, увольнять и решать текущие дела до тех пор, пока не вернулся начальник полиции.
И спросил его Абул-Гассан:
— Исполнил ли ты мой приказ? И начальник полиции вынул из-за пазухи протокол о приведении приговора в исполнение.
Тогда Абул-Гассан подозвал главного казначея и сказал ему:
— Возьми мешок с тысячью золотыми динариями, найди в том участке дом Абул-Гассана и скажи его матери:
— Этот мешок с золотом посылает тебе господин наш халиф. Этот подарок ничтожен в сравнении с твоими достоинствами. Но в настоящее время казна пуста, и халиф сожалеет, что сегодня не может сделать для тебя больше!
И главный казначей ответил, что слышит и повинуется, и поспешно ушёл исполнять приказ.

 Затем великий визирь Джафар и меченосец Масрур помогли Гассану встать, взяв его один под правую, а другой под левую руку.
И отвели они его до дверей внутренних женских покоев, где был подан обед.
И дежурные дамы заменили тотчас же Джафара и Масрура и ввели его в залу пиршества.
И раздались чарующие звуки лютен, гитар, флейт, гобоев и кларнетов, сопровождавших свежие голоса молодых девушек так мелодично и так стройно, что беспредельно восхищённый Абул-Гассан не знал, на что решиться, и наконец, сказал себе: «Теперь невозможно более сомневаться! Я действительно эмир правоверных Гарун-аль-Рашид. Всё это не может быть сном. Иначе как бы мог я слышать, чувствовать, ходить? Эти почести, это внимание, всё для меня! Я - халиф!.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестисотая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТИСОТАЯ


 И посмотрел он вправо и влево; и то, что он увидел, ещё более утвердило в нём уверенность в его царском достоинстве. Золото блестело повсюду, приятнейшие краски сплетались в разнообразные узоры на обивке стен и коврах, а золотые люстры с семью шандалами проливали несравненный свет. Посреди залы на низких табуретках стояли большие подносы, покрытые дивными яствами, а вокруг стояли, ожидая приказаний, семь девушек ослепительной красоты, одетые в платья разных цветов и покроев.
И начал он есть, но вскоре заметил, что девушки не смеют прикасаться к пище.
И просил он их не стесняться, собственноручно предлагая им отборные куски. Потом спросил каждую, как её зовут, и они ответили:
— Нас зовут Зерно Мускуса, Алебастровая Шея, Розовый Лепесток, Сердце Граната, Коралловый Ротик, Мускатный Орех и Сахарный Тростник! Услышав такие прелестные имена, он воскликнул:
— Клянусь Аллахом, эти имена так подходят вам!
И продолжал он во всё время трапезы говорить им любезности, что спрятавшийся за занавесом халиф, не раз поздравил себя с тем, что устроил себе такое развлечение.
Когда трапеза была кончена, девушки удалились, а евнухи отдёрнули широкий занавес, за которым открылась другая зала, где были поданы плоды на золотых подносах. Восхищённый Абул-Гассан увидел ряды разнообразных редких и превосходнейших плодов. Перед каждым подносом стояла молодая девица, одна другой прекраснее и наряднее.
И Абул-Гассан рассмотрел их одну за другою и был восхищён их красотою.
И пригласил он их сесть вокруг него, и, чтобы заставить их есть, подавал он им то смокву, то гроздь винограда, то ломтик арбуза, то банан. Халиф же всё слышал, и много забавлялся, и был всё более и более доволен, наблюдая Абул-Гассана во всех проявлениях его нрава.
Когда же Абул-Гассан отведал всех плодов на подносах, он поднялся с места и, поддерживаемый евнухами, перешёл в третью залу, которая была, несомненно, красивее двух первых.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот первая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ПЕРВАЯ

Здесь стояли семь больших подносов, на которых в хрустальных банках и серебряных позолоченных тазиках было превосходное варенье всех цветов и всех сортов. Гассан отведал понемногу ото всех ароматных сладостей и угостил ими девушек, которых опять-таки пригласил составить ему компанию.
И каждой из них сумел он сказать приятное слово, в ответ на спрошенное имя. Четвёртая зала была самая удивительная. Под спускавшимися с потолка золотыми люстрами стояли семь молодых девушек в лёгких шёлковых одеяниях. Все они имели разный цвет кожи и не походили одна на другую: первая была темнокожая, вторая чёрная, третья белая, четвёртая имела кожу золотистого цвета, пятая была полна, шестая худощава, у седьмой были рыжие волосы. Абул-Гассану тем легче было рассматривать их, что формы их явственно выделялись под прозрачной, тонкой тканью.
И одна из девушек незаметно бросила в кубок щепоть сонного порошка и сказала:
— О эмир правоверных, выпей этот кубок, он развеселит тебя!
И Гассан разом осушил кубок, пролепетал что-то невнятное и свалился на пол.

 Тогда халиф вышел из-за занавеса, едва стоя на ногах от смеха. Он приказал подбежавшим невольникам снять с Гассана царское одеяние и надеть на него его прежнее платье.
Затем он позвал раба, унёсшего Гассана, и приказал ему снова взвалить его на плечи, отнести домой и положить на кровать. Халиф же говорил себе: «Если бы это продолжалось, то я или умер бы от смеха, или сошёл бы с ума».
И раб, взвалив себе на плечи Абул-Гассана, вынес его из дворца через потайную дверь и поспешил отнести его на его кровать, в его дом; и, уходя, затворил дверь.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот вторая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВТОРАЯ

Абул-Гассан проспал до следующего полудня и, не открывая глаз, подумал: «Изо всех девушек я предпочитаю Сахарный Тростник, затем Коралловый Ротик и только на третье место ставлю Жемчужную Связку, белокурую, которая подавала мне последний кубок вчера». Но, открыв глаза, он увидел себя в своей комнате, и вообразив, что грезит именно теперь, он закричал во всё горло:
— Где ты, Джафар, и ты, Масрур, собачий сын! На этот крик прибежала его мать, и Гассан закричал ей:
— Кто ты, старая женщина? Она же сказала:
— О Аллах, я мать твоя! А ты мой сын Абул-Гассан! Ты, кажется, не узнаёшь меня? Но Абул-Гассан закричал ей:
— Ступай прочь, проклятая! Ты говоришь с эмиром правоверных Гарун-аль-Рашидом! Услышав это, старуха воскликнула:
— Молю тебя, не кричи таких безумных слов! Соседи услышат, и мы пропали! Отгони от себя опасные сны, которые тебе привиделись, и выпей, чтобы успокоиться, воды из этого кувшина!
И Гассан выпил воды и сказал несколько успокоившись:
— Может быть, и в самом деле я Абул-Гассан! Но какими чарами влезли мне в голову все эти безумства? В ответ старуха сказала:
— Слушай, сын мой, что расскажу тебе! Это, я уверена, доставит тебе большое удовольствие. Знай, что начальник полиции приходил вчера от имени халифа арестовать шейха нашего участка и его двух помощников; им дали каждому по четыреста палок по подошвам и водили по городу на шелудивом верблюде, лицом к хвосту, а женщины и дети плевали на них и свистали. После этого всех троих бросили в нашу выгребную яму.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот третья ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ТРЕТЬЯ

Но Абул-Гассан, выслушав этот рассказ, лишь утвердился в мысли о своём наследственном достоинстве эмира правоверных.
И сказал матери:
— О злосчастная старуха! Знай, что это я сам дал приказ начальнику полиции Ахмеду-Коросте наказать трёх негодяев нашего участка! После этих слов мать, уже не сомневаясь, что сын её сошёл с ума, стала громко жаловаться и ударять себя в грудь от отчаяния. При виде этого Абул-Гассан, не помня себя от бешенства, закричал громовым голосом:
— Я Гарун-аль-Рашид, а если ты сомневаешься в этом, то я вобью тебе в голову эту уверенность палкой! На это мать сказала ему:
— О сын мой, как ты мог забыть уважение к матери, девять месяцев носившей тебя под сердцем своим и кормившей тебя грудью!
И как ты можешь быть так неблагодарен халифу, который прислал мне с казначеем мешок с золотом, да ещё извинялся, что сумма невелика!

 После таких слов у Абул-Гассан исчезли последние сомнения относительно своего звания, и он окончательно убедился, что всегда был халифом, так как сам послал мешок с золотом матери Абул-Гассана.
И уже не в силах более сдержать себя, он бросился на мать с палкой и принялся осыпать её ударами, крича, что он халиф Гарун-аль-Рашид.
И бедная мать завыла, призывая на помощь соседей, и крича:
— О беда моя! Скорей сюда, мусульмане! А Гассан, которого эти крики приводили только в ещё сильнейшее раздражение, продолжал осыпать ударами старуху, приговаривая время от времени:
— Эмир правоверных я или нет? Мать же, несмотря на удары, отвечала:
— Ты сын мой Абул-Гассан Беспутный.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот четвёртая ночь, она сказала:

НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ЧЕТВЁРТАЯ

Между тем соседи, сбежавшись на крик, отняли палку у Гассана и возмущённо спрашивали:
— Не с ума ли ты сошёл, что поднял руку на мать свою? Тот же, сверкая от бешенства глазами, кричал в ответ:
— Собачьи дети, ступайте прочь! Я ваш господин, халиф Гарун-аль-Рашид! Услышав это, соседи убедились в его безумии. Они связали ему руки и ноги и, не обращая внимания на его сопротивление, повели в больницу для умалишённых. Там служители заперли его в клетку и для начала лечения угостили пятьюдесятью ударами хлыста.
И с того дня он ежедневно получал по пятьдесят ударов, так что по прошествии десяти дней переменил кожу, как змея.
Тогда он одумался и подумал: «Должно быть, я неправ, раз все считают меня сумасшедшим. Но не сон же всё, что случилось во дворце! Не стану более раздумывать об этом, а то в самом деле лишусь рассудка».
И когда его мать, вся в слезах, пришла проведать его и узнать, опомнился ли он от своего заблуждения, он ответил на её привет спокойным голосом, как человек в полном разуме:
— Спасение и милосердие Аллаха, и благословение Его над тобою, о мать моя!
И мать, глубоко обрадованная, что он называет её матерью, сказала:
— Благословен Аллах, возвративший тебе разум и установивший потрясённый мозг твой! Гассан же с глубоким сокрушением ответил:
— Прошу прощение у Аллаха и у тебя, о мать моя! Не понимаю, как мог я держать такие безумные речи. Верно Шайтан вселился в меня и подтолкнул меня на это! Без сомнения, другой человек совершил бы ещё большие безумства! Но всё это кончено, и я опомнился от своего заблуждения! При этих словах мать почувствовала, как слёзы печали превращаются у неё в слёзы радости и воскликнула...
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот пятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ПЯТАЯ

О дитя моё, сердце моё возрадовалось, как будто я во второй раз произвела тебя на свет! Благословен Аллах во веки веков! Ты ни в чём не виноват, ведь всё злое, случившееся с нами, произошло от иностранного купца, которого ты пригласил в ту ночь есть и пить с тобою и который ушёл от нас утром, не заперев за собою двери.
А ты знаешь, что каждый раз, как дверь остаётся отворённой до восхода солнца, Шайтан входит в дом и вселяется в его обитателей!
И Абул-Гассан ответил:
— Ты права! Это дело Шайтана!
Тогда мать Абул-Гассана пошла за привратником, и тот, убедившись, что сын её пришёл в себя, вывел его из клетки и освободил от цепей. И, едва держась на ногах, Гассан добрёл домой и пролежал там несколько дней, пока не зажили его раны от полученных ударов.
Тогда он решил вести прежнюю жизнь и пошёл на мост ждать нового чужеземного гостя.

 А именно в этот день Гарун-аль-Рашид снова переоделся купцом и тайно вышел из своего дворца в поисках какого-нибудь приключения.
И халиф, узнавший через своих соглядатаев о том, что пришлось испытать Абул-Гассану в доме умалишённых, решил вознаградить его за всё им претерпленное и отблагодарить за удовольствие, испытанное в его обществе. Поэтому он пришёл на мост, подошёл к Гассану и сказал ему:
— Селам тебе, друг мой! Душа моя желает обнять тебя! В ответ же Гассан воскликнул негодующим тоном - Ступай своей дорогой, о зловещее лицо, причина всех моих бед! Ступай прочь и покажи мне ширину своей спины! Но халиф обнял Гассана и сказал ему:
— Ах, друг мой! Если правда, что моё присутствие было причиной несчастья для тебя, я готов загладить невольно причинённый тебе ущерб. Расскажи мне, что пришлось тебе испытать, чтобы я мог помочь твоему горю.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот шестая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ШЕСТАЯ

Тогда Абул-Гассан, покорённый ласковым обращением, рассказал обо всём, что видел в действительности и что сделал внушением Шайтана, а также о тех мучениях, которые вытерпел в доме умалишённых, и о скандале, произведённом всем этим делом в квартале, и о дурной славе, упрочившейся за ним среди соседей!
И он засучил рукава, обнажил плечи и спину и показал халифу рубцы от ударов.
Тогда халиф почувствовал сострадание к несчастному Абул-Гассану, и он сказал ему:
— Именем Аллаха, брат мой, приведи меня ещё раз на ночь в дом свой, и Аллах вознаградит тебя сторицей! В ответ же Гассан сказал:
— Я уступаю твоим настояниям, хотя и весьма неохотно. Взамен я прошу только, чтобы ты не забыл запереть за собою дверь, когда будешь уходить утром!
И халиф клятвенно обещал это.

 Когда они вошли в дом, невольник подал им ужин и напитки.
И вскоре мозги их оживились под влиянием винных паров.
Тогда халиф ловко навёл разговор на любовные темы и спросил своего хозяина, приходилось ли ему влюбляться.
И Абул-Гассан ответил:
— Я умею оценить достоинства женщины, в особенности если она похожа на одну из тех девушек, которую показал мне Шайтан в одном из фантастических снов. Если бы я встретил такую девушку, я женился бы на ней! Но такого рода женщины встречаются лишь у эмира правоверных или разве только у великого визиря Джафара! Сказав это, Гассан залпом осушил кубок, который налил и подал ему халиф, и сейчас же свалился на ковёр. Ведь халиф и на этот раз подмешал к вину немного критского сонного порошка.
И тотчас же, по знаку своего господина, невольник взвалил к себе на спину Абул-Гассана и вышел из дома, а халиф на этот раз не забыл тщательно притворить за собою дверь.
И пришли они во дворец и пробрались во внутренние покои через потайную дверь.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот седьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ СЕДЬМАЯ

Тогда халиф велел положить Абул-Гассана на свою кровать, как и в первый раз, и велел переодеть его так же, как и тогда.
И отдал он такие же, как и в прошедший раз, разнообразные приказания, и утром спрятался за занавес.
И когда Абул-Гассан открыл глаза, он увидел себя окружённым двадцатью восемью девушками, которых он видел тогда в различных залах по семи в каждой; и в один миг узнал он их так же, как и комнату, обивку стен и убранство. Широко открыв глаза, сел он на постели и несколько раз провёл рукою по лицу, чтобы убедиться, что не спит, и воскликнул:
— Горе тебе, Абул-Гассан! Теперь это сонное видение, а завтра - воловьи жилы, цепи, больница для сумасшедших и железная клетка! О гнусный купец! Ты, наверное, опять забыл запереть дверь и впустил Шайтана, а с ним и наваждение в мой дом. Потом он зажмурился, затем снова открыл глаза и воскликнул:
— О бедный Абул-Гассан! Всего лучше для тебя было бы заснуть и проснуться лишь тогда, когда Злой Дух выйдет из твоего тела! При этом он закрылся одеялом с головою и, чтобы уверить себя, что спит, принялся храпеть, как верблюд.
И видя, и слыша это из-за занавеса, халиф едва не задохнулся от смеха.

 Абул-Гассану же не удалось уснуть, потому что Сахарный Тростник, следуя полученным инструкциям, села на краю кровати и милым своим голоском сказала:
— О эмир правоверных, предупреждаю твоё высочество, что настал час утренней молитвы! Но Абул-Гассан закричал глухим голосом из-под одеяла:
— Да смутится лукавый! Прочь от меня, Шайтан! Но нисколько не смутившись, Сахарный Тростник продолжала:
— Эмиру правоверных, без сомнения, приснился дурной сон! Не Шайтан говорит с тобою, а я, маленькая Сахарный тростник, о эмир правоверных.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот восьмая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЬМАЯ

При этих словах Абул-Гассан отбросил одеяло и увидел, что на краю постели сидит его любимица, Сахарный Тростник, а перед ним стоят и другие девушки. Увидав их всех, он протёр глаза так, что едва не вдавил их себе в череп и воскликнул:
— Кто вы? И кто я? И все хором отвечали:
— Слава господину нашему, халифу Гаруну-аль-Рашиду, эмиру правоверных, царю мира! Абул-Гассан же сказал себе: «Сейчас увижу, сплю я или нет».
И он сказал Сахарному Тростнику:
— Подойди сюда, милая, и укуси меня за ухо!
И та впилась своими зубками в его мочку так жестоко, что он завыл ужаснейшим образом и воскликнул:
— Да, разумеется, я эмир правоверных, сам Гарун-аль-Рашид!
И он отбросил одеяло, спрыгнул с кровати, сорвал с себя одежду и принялся отплясывать среди всеобщего смеха и шума.
И стоявший за занавесом халиф уже не в силах был сдерживать смех и, раздвинув занавес, закричал:
— О Абул-Гассан! Ты, верно, поклялся уморить меня от смеха!
И остолбеневший вместе с другими Абул-Гассан остановился, увидел халифа, и тотчас узнал в нём купца из Моссула.

 Тогда, с быстротой сверкнувшей молнии он разгадал шутку. Но, не растерявшись, Абул-Гассан подошёл к халифу и громко на него закричал:
— А, так вот где ты, купец! Погоди, я покажу тебе, как оставлять незапертыми двери в домах честных людей! Халиф же засмеялся во всё горло и ответил:
— Клянусь, брат мой, я вознагражу тебя за все причинённые тебе неприятности! Говори, и всё, что ни попросишь, будет исполнено!
И Абул-Гассан поцеловал землю между рук халифа, и, подумав, ответил:
— Я хочу попросить позволить мне всю жизнь мою прожить под сенью халифа!
И чрезвычайно тронутый бескорыстием Абул-Гассана, халиф сказал:
— С этой минуты выбираю тебя своим товарищем и братом и разрешаю тебе свободный вход и выход во дворец во всякий час дня и ночи, не спрашивая аудиенции и пропуска.
И халиф назначил Абул-Гассану роскошное помещение во дворце и в виде первого жалованья выдал ему десять тысяч золотых динариев.
И обещал ему, что сам будет заботиться о том, чтобы он ни в чём не нуждался.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот девятая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕВЯТАЯ

Тогда Абул-Гассан побежал к матери и объяснил ей, как халиф сыграл с ним всю эту штуку для своего развлечения.
Затем он вернулся во дворец, где не только не сделался дерзким и надменным, но стал ещё более весёлым человеком, который каждый день развлекал халифа и придворных своими речами и шутками.
И однажды Сетт-Зобейда сказала супругу:
— Ты, верно, заметил, что Абул-Гассан и Сахарный Тростник обмениваются взглядами, в которых выражается любовь. Что думаешь ты о браке между ними? И халиф ответил:
— Не вижу препятствий.
И он немедленно позвал кади и свидетелей, которые написали брачный договор. По этому случаю во дворце даны были большие празднества, по окончании которых супруги могли наслаждаться счастьем в полном спокойствии.

 И проводили они жизнь, тратя деньги без счёта, и вскоре истратили на пиры и развлечения всё, что имели.
А халиф, занимаясь государственными делами, забыл назначить Гассану сроки для получения им содержания. Поэтому супруги проснулись однажды и увидели, что им нечем платить отпускавшим им в долг поставщикам.
И из скромности не решились они идти просить халифа или Сетт-Зобейду.
Тогда они опустили головы и принялись раздумывать о своём положении, но Абул-Гассан сказал:
— Без сомнения, мы были очень расточительны! Но я уверен, что ты не откажешься помочь мне при этих обстоятельствах. Знай же, что нам остаётся только одно средство выпутаться из затруднения! Это смерть.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот десятая ночь, она продолжила:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДЕСЯТАЯ

При этих словах испуганная Сахарный Тростник воскликнула:
— Клянусь Аллахом, я не хочу умирать! Это средство ты можешь употребить для себя одного! А Гассан ответил:
— Если бы вместо быстрого ответа ты спросила бы у меня разъяснения, то обрадовалась бы этой смерти! Ведь нам предстоит умереть мнимою смертью!
Тогда Сахарный Тростник рассмеялась и спросила:
— А как же это сделать? А он ответил:
— Как только я притворюсь мёртвым, ты завернёшь меня в саван, и начнёшь издавать пронзительные крики, и раздирать на себе одежду ! Когда ты приведёшь себя в полный беспорядок, иди к своей госпоже Сетт-Зобейде и расскажи ей о моей смерти; и ты увидишь, как войдёт золото к нам в дом! На это Сахарный Тростник ответила:
— На такую смерть можно согласиться! Я помогу тебе! А каким образом я должна умереть? А он ответил:
— Начни с того, что я тебе сказал теперь.
А затем нам поможет Аллах!
И он растянулся посредине комнаты, притворившись умершим.

 Тогда Сахарный Тростник исполнила всё, что приказал Абул-Гассан, и с лицом, жёлтым как шафран, и с распущенными волосами, она отправилась к Сетт-Зобейде и так застонала, что могла растрогать каменную скалу.
И та не усомнилась, что смерть похитила мужа у её любимицы.
И после выражений соболезнования, она позвала свою казначею и сказала ей:
— Возьми из моих денег десять тысяч золотых динариев и принеси их этой убитой горем женщине, чтобы она могла похоронить своего мужа.
И казначея велела нагрузить мешок с золотом на плечи одного из евнухов, который отнёс его в покои Абул-Гассана.
И убитая горем Сахарный Тростник поцеловала руку у своей госпожи и возвратилась в свои покои.
Тогда Абул-Гассан освободился от савана и сказал своей супруге:
— Теперь твоя очередь умирать, а моя - добывать второй мешок.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот одиннадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ОДИННАДЦАТАЯ

И он закутал жену в саван и велел ей не подавать признаков жизни. После этого он, раздирая одежды и дёргая себя за бороду, вбежал к халифу и закричал:
— О бедная Сахарный Тростник! Что станется со мною без тебя? И халиф понял, что Гассан пришёл известить о смерти жены своей, и он был чрезвычайно огорчён и не мог удержаться от горючих слёз. Потом ему пришла та же мысль, как и Сетт-Зобейде; он позвал казначея и сказал ему:
— Выдай десять тысяч динариев Абул-Гассану на погребение умершей супруги его!
И казначей поспешил исполнить приказание.
А Гассан принял ещё более убитый вид, поцеловал руку у халифа и, рыдая, удалился.
Когда он пришёл в комнату, где ждала его закутанная в саван Сахарный Тростник, он воскликнул:
— Смотри! Вот мой мешок!
И он притащил мешок с золотом на середину комнаты, и, освободив Сахарный Тростник от савана, сказал ей:
— Но это ещё не всё! Теперь надо сделать так, чтобы халиф и Сетт-Зобейда не разгневались на нас, когда узнают о нашей плутне.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот двенадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ДВЕНАДЦАТАЯ

Халиф же отправился к Сетт-Зобейде, чтобы выразить ей своё соболезнование по поводу смерти её любимой невольницы. Услыхав слова утешения, она чрезвычайно удивилась и воскликнула:
— Скорее мне нужно выражать тебе соболезнование! Желаю, чтобы ты на многие годы пережил товарища своего Абул-Гассана!
Тогда халиф, обернувшись к Масруру, сказал:
— Клянусь Аллахом! Что думаешь ты об этих словах своей госпожи? Я прихожу утешать её, а она пытается огорчить меня, объявляя заведомо ложное известие. Поговори с ней!
И Масрур сказал Сетт-Зобейде:
— О госпожа моя, Абул-Гассан жив, он горько оплакивал смерть жены своей, которая умерла ночью от несварения в желудке! В ответ же она воскликнула:
— Я знаю, что говорю; и моя казначея скажет тебе, во что обошлись мне похороны Абул-Гассана!
Тогда халиф вскричал:
— Не лишилась ли ты рассудка? Говорю тебе, что умерла Сахарный Тростник!
И он сказал Масруру:
— Поспеши в покои Абул-Гассана, чтобы узнать, хотя я и так знаю, кто из двух супругов скончался! Затем он сказал Сетт-Зобейде:
— Я хочу побиться об заклад, что я прав!
И она ответила:
— Согласна! Если проиграю, я отдам тебе мой павильон с картинами! Халиф же сказал на это:
— А я, со своей стороны, предлагаю мой увеселительный дворец. Он во многом превосходит и ценностью, и красотой твою картинную галерею! А Сетт-Зобейда обиделась и сказала:
— Освятим-ка лучше наш заклад.
И халиф согласился, и они прочли вместе первую главу Святой книги, чтобы скрепить свой заклад.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот тринадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ТРИНАДЦАТАЯ

И стали они ждать возвращение Масрура враждебно настроенные друг против друга.
А Гассан, увидав приближавшегося Масрура, сказал Сахарному Тростнику:
— Его посылают к нам вследствие спора, возникшего по нашему поводу между халифом и Сетт-Зобейдой. Ложись скорее и притворяйся опять покойницей!
И Абул-Гассан завернул её в саван. В эту минуту вошёл Масрур.
И он обнял Гассана и, опечаленный, поспешил обратно к халифу, чтобы отдать отчёт в том, что видел. Он вошёл к Сетт-Зобейде и сказал:
— Да продлит Аллах жизнь госпожи нашей! Усопшая лежит посредине комнаты, и от неё уже идёт дурной запах. При этих словах Масрура халиф выразил полное удовольствие, а Сетт-Зобейда принялась бранить Масрура и с негодованием сказала халифу:
— Как можешь ты доверять этому лжецу? И она бросила туфлю в Масрура и закричала ему:
— Прочь отсюда, о собачий сын!

 И разгневанная Сетт-Зобейда сказала халифу:
— Чтобы доказать, что права именно я, хочу послать кого-нибудь, чтобы узнать, кто проиграл.
И зная, до какой степени раздражительна его супруга, халиф немедленно согласился на её требование.
А Сетт-Зобейда позвала кормилицу, пользовавшуюся её полным доверием, и сказала ей:
— О кормилица, иди в дом Абул-Гассана и посмотри, кто умер там: Абул-Гассан или супруга его.
И возвращайся скорее, чтобы доложить мне, что видела и узнала!
И кормилица, несмотря на свои старые ноги, скорыми шагами направилась к дому Абул-Гассана.
А он, заприметив её ещё издали, со смехом сказал супруге своей:
— О Сахарный Тростник, теперь я умер.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот четырнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

И он завернулся в саван и растянулся на полу, и кормилица вошла и увидела то, что увидела! И, сильно опечаленная, она оправилась к госпоже своей. Выслушав её, Сетт-Зобейда сказала халифу:
— Следует повесить дерзкого евнуха Масрура!
И встревоженный халиф велел позвать его, но Масрур закричал ей:
— Как смеешь ты нагло лгать и срамить свои седины? А та закричала в ответ:
— Ты лжёшь, черномазый.
Тут Сетт-Зобейда разразилась рыданиями и в изнеможении бросилась на постель. Увидав всё это, до крайности озадаченный халиф сказал:
— Лжёт не один только Масрур. Я тоже лжец и кормилица лгунья, и ты тоже лгунья, о супруга моя! Остаётся только идти в дом Абул-Гассана и собственными глазами увидеть, кто из нас лжёт и кто говорит правду!
И он попросил Сетт-Зобейду сопровождать его и вместе с Масруром и кормилицей направился он к дому Абул-Гассана. Увидав их приближающееся шествие, Сахарный Тростник сильно встревожилась и вскрикнула:
— Клянусь Аллахом! Не каждый раз, когда бросают кувшин, остаётся он целым! Но Гассан засмеялся и сказал:
— Умрём теперь оба!
И завернул он жену свою в саван, а сам завернулся в кусок шёлковой материи и лёг рядом с ней.
Когда Сетт-Зобейда увидела это зрелище, она сильно побледнела, изменилась в лице и упала без чувств на руки своих служанок. Придя же в себя, она воскликнула:
— Увы, о Сахарный Тростник, ты не могла пережить супруга и умерла от горя! Но халиф, понимавший дело иначе, сказал Сетт-Зобейде:
— Клянусь Аллахом! Не Сахарный Тростник умерла от огорчения, а бедный Абул-Гассан не мог пережить супруги своей.
Тут Шахразада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила шестьсот пятнадцатая ночь, она сказала:
НОЧЬ ШЕСТЬСОТ ПЯТНАДЦАТАЯ

Сетт-Зобейда же ответила:
— Ты почитаешь себя правым, потому что этот проклятый раб налгал тебе! Пусть скорее приведут слуг Абул-Гассана! Они сумеют ответить, кто из супругов умер первым, ведь они одевали своих господ в погребальные одежды! А Халиф добавил:
— Я же обещаю десять тысяч золотых динариев тому, кто принесёт мне это известие! Но не успел калиф произнести эти слова, как из-под савана, лежавшего с правой стороны тела, раздался голос:
— Пусть отсчитают мне десять тысяч динариев. Объявляю господину нашему халифу, что это я, Абул-Гассан, умер вторым, от горя разумеется!
И как только раздался этот голос, Сетт-Зобейда и все женщины, объятые ужасом, громко вскрикнули и бросились к дверям, между тем как, напротив, халиф, сейчас же угадавший, какую шутку сыграл с ним Абул-Гассан, разразился таким хохотом, что опрокинулся навзничь посредине залы и воскликнул:
— Клянусь Аллахом, теперь уж мне придётся умереть от смеха! Потом, когда халиф перестал смеяться, а Сетт-Зобейда успокоилась, Абул-Гассан и Сахарный Тростник вышли из своих саванов и среди всеобщей весёлости решились рассказать о причине, заставившей их сыграть такую шутку. Абул-Гассан бросился затем к ногам халифа, а Сахарный Тростник обняла колени своей госпожи, и оба с опечаленными лицами попросили прощение.
И халиф даровал им обоим прощение, и велели выдать им десять тысяч динариев, выигранных ответом Абул-Гассана, и ещё другие десять тысяч по случаю избавления их от смерти.
И приказал он ежемесячно выдавать Абул-Гассану содержание равное тому, которое получал великий визирь.






Мобильная версия Главная